Он грохнулся на каменные плиты и некоторое время лежал неподвижно. Каро решила, что он спрыгнул с крыши здания. Она быстро осмотрела тварь: голова вжата в плечи, как будто по ней долбанули кувалдой, из плеч торчат дополнительные кисти, так что со стороны кажется, будто чудовище гладит себя по щекам. Если бы не зубы, находившиеся на кончиках пальцев вместо ногтей. И сейчас эти зубы со щелканьем сомкнулись над ртом и носом Святого, словно вторая пара челюстей.
Милостивые боги. Она, Каро, слишком прекрасна, чтобы быть съеденной таким уродом.
На ребрах твари Каро заметила клеймо:
Краем глаза Кэресел заметила серебристый блеск, но магия Икки не действовала за пределами Лабиринта. И это был не ее Святой. Как такое могло произойти? Неужели другие Святые, обитавшие в Лабиринте, последовали примеру своих собратьев, лезущих на Стену? Прямо как стадо овец…
Кэресел очень тихо заговорила.
– Ну хорошо, а сейчас…
Святой прыгнул. Рука Каро уже лежала на плече Икки, поэтому они обе распластались на ступеньках; бедро или какая-то другая часть тела Святого задела ее висок, но основной удар пришелся по двери, которая разлетелась в щепки.
Каро еще чувствовала слабость во всем теле после дряни, которую скормила ей Икка; она знала, что не сможет убежать от Святого, и поэтому она должна была убить его
Каро всегда думала, что она умрет в Стране Чудес, но никак не в Петре, не в этом милом маленьком кафе-пекарне, где сквозь запах крови пробивался аромат сладкой пасты из красной фасоли, среди осколков витрины, перемазанных разноцветными пирожками-муджигэтток. Она предпочла бы, чтобы сейчас у нее под ногами были корни, а не светлые напольные плитки, тогда она была бы ближе к своим богам… Эта мысль принесла мимолетную боль; Кэресел слишком сильно боялась, чтобы задерживаться на ней. Она машинально открыла рот и произнесла:
– М-да, твою мать.
Она не хотела браниться, но после того, как слова сорвались с ее языка, ей понравилось, каким спокойным тоном они были сказаны, понравилось то, что она перед смертью обратилась к самой себе. Она закрыла глаза. Услышала, как затрещала стена, от которой оттолкнулся Святой.
И она была еще жива.
И с улицы неслись вопли Икки.
Кэресел вскочила на ноги. Она почувствовала присутствие ворон, привлеченных ее страхом. Выставив руки перед собой, как в Тумане, Каро
Да уж. Плохой вкус – это неисправимо.
–
Итак, уже во второй раз за неделю Святой хватал Икку, словно кошка котенка. Ей это до смерти надоело.
Упершись ногами в широкую грудь Святого, чтобы помешать ему затащить себя в щелкающие пальцы-челюсти, Икка снова призвала на помощь свою магию. Обжигающая жидкость выступала на месте коренных зубов и булькала во рту. Все было бесполезно; Икка чувствовала Тьму вокруг себя, но Тьма сопротивлялась ее чарам, ведьма не могла за нее зацепиться. И поэтому Икка потянулась к голове Святого и вырвала ему глаза – не для того, чтобы сделать его беспомощным, тварь и без глаз прекрасно могла найти ее по запаху; просто она по-настоящему рассвирепела.
А потом налетели эти гребаные Птицы.
Хватка Святого ослабла под натиском клювов и когтей, и Икка вырвалась из его лап. Она попыталась собраться с мыслями, но перед глазами все двоилось, потом пошли какие-то волны, как будто она быстро-быстро листала книгу… она находилась на соседней улице и отрывала руки и ноги солдату. Нет… она была в какой-то квартире, ломилась в дверь, под дверью метались тени, люди молчали, несмотря на охвативший их ужас, но это было неважно, она все равно могла… Она лежала на мостовой, под розовеющим небом, в луже собственной черной крови, и Бармаглот, которого она видела на Чаепитии, с ухмылкой вонзал кинжал ей в горло.
