– Тогда перейдем к оплате, да, разумеется, – негромко хихикнула мать Чан, едва взглянув на мешок. Взвесила его в одной руке. Другой взялась за кошель с монетами, висевший на поясе, тоже взвесила его на ладони.
Икка почувствовала, что нервничает, когда морщинистые пальцы настоятельницы не смогли развязать тесемки мешка с добычей – один раз, второй. Старуха, по-видимому, никуда не торопилась. Ее неспешные движения вполне гармонировали с серым Светом, сочившимся сквозь окна. В этом Свете каменные стены церкви походили на глину; Икке казалось, что, прижав руку к стене, она может оставить на ней отпечаток ладони. За время экспедиции в Страну Чудес Икка успела отвыкнуть от подобного спокойствия и медлительности. Нужно было сказать что-нибудь, поторопить настоятельницу, но ей очень не хотелось заводить разговор, и она пришла к компромиссу: негромко откашлялась.
Мать Чан не обратила на это внимания. Она наконец распутала узел, заглянула в мешок, потом отвязала кошель и протянула его Икке. При этом отрезанная голова задела серый плащ.
Двери церкви распахнулись. Икка резко подняла голову; Чан медленно обернулась и, бессмысленно моргая, уставилась на фигуру в черном капюшоне. Икка попыталась разглядеть глаза неизвестного и заметила, что его ресницы накрашены багровой тушью. Взгляд метнулся вправо, влево.
Икка протянула руку, чтобы забрать деньги и уйти. Она надеялась, что ей не придется вступать в разговор с незнакомым человеком. Однако настоятельница направилась к дверям, чтобы приветствовать посетителя. Кошель она по-прежнему сжимала в пальцах.
– Еще один Святой? – негромко произнесла Чан. – Сегодня счастливый день.
Фигура в капюшоне вытянула руку с мешком – в нем лежала голова.
– Святой Дорма Уз, мадам настоятельница, – раздался голос. – Только что из Страны Чудес, только что с шеи.
Икка застыла.
Она знала этот голос, этот громкий, мелодичный, вечно беспокойный; этот голос походил на цветок розы: улыбка всегда, всегда была в нем, но под лепестками прятались шипы. Она поняла, что перед ней Кэресел Рэббит, еще до того, как Кэресел Рэббит, откинув с лица капюшон, открыла лучам серого Света черные корни и спутанные светлые кудри, еще до того, как Каро встретила ее взгляд… Она
Рука Кэресел, державшая капюшон, упала. Челюсть отвисла.
Мать Чан – гребаная Чан – мягко произнесла:
– Как странно, похоже, у нас здесь два Уза…
Какое-то недоразумение. Икка понимала это и все равно сказала себе, что во всем виновата Кэресел. Внезапно она вернулась в юность, ей снова было шестнадцать лет; она выхватила у настоятельницы кошелек и нырнула в тень церковной скамьи.
Потом она бросилась наутек. Она бежала по какому-то грязному переулку, ведущему на улицу в соседнем квартале, – она проходила мимо него, направляясь в церковь, и запомнила его на случай, если понадобится скрыться, как она всегда делала. Бежала, прижимая к груди кошелек, чувствуя холод монет и биение сердца.
«Ха… что… что это я делаю?»
И действительно, дорогой читатель, какого хрена она делала?
Икка на полной скорости выскочила на вымощенную булыжником рыночную площадь, оглядела немногочисленных деревенских жителей, повозки и тележки и замедлила шаг. На языке появился металлический привкус магии, выступившей из десен. Она уже не помнила, когда магия в последний раз появлялась сама, без ее приказа; но сейчас Икка не стала задумываться об этом; она просто выпила ее, закуталась в нее, как в плащ, и спрятала свое физическое тело в тени прохожего. Это позволило ей незаметно пересечь площадь и пройти некоторое расстояние по улице, после чего она отделилась от тени и толкнула дверь ближайшего здания. Это оказалась гостиница.
– Мне нужна комната, – бросила Икка хозяину.
Через несколько минут она очутилась за закрытой дверью в номере с задернутыми занавесками. Она мечтала об этом весь день, но приглушенные шаги слуг и голоса постояльцев не успокаивали ее.
