Головы с плеч полностью

– Ты это тоже слышала, да?

Икка вместо ответа закатила глаза – и при этом увидела Кая, который спрятался среди жара свечей, горевших в люстре. Оттуда ему было лучше видно, что происходит в зале.

Он наблюдал за королевой, которая поднялась и, сложив перед собой руки, приветствовала собравшихся коротким поклоном. Он видел, как они с королем склонили друг к другу головы, пока придворные принялись наливать себе чай и выбирать угощение, безмолвно благодаря своих избранных богов.

Ему была хорошо видна чашка королевы, округлая тень, которую ее край отбрасывал в фарфоровые глубины.

Он видел, как Икка тряхнула рукавом – едва заметное, ничего не значащее движение. Видел первую каплю розового эликсира, которая беззвучно выкатилась из спрятанного флакона, потекла по белому мизинцу.

А потом капля того же цвета, что и розы, из которых он изготовил зелье – разумеется, Икка настояла на том, чтобы розы были белые, чтобы поиздеваться над Белой Королевой, над Двором Отбросов, над всем этим, – стекла по ногтю, стала крупнее, еще крупнее, отделилась от пальца и полетела на пол.

Полетела к тонкой тени от ножки стула Икки и исчезла.

А по поверхности чая в чашке королевы побежала рябь.

Во имя преисподней. Так или иначе, сейчас начнется кровавая баня, верно?

Чешир улыбнулся. Он был уверен в том, что его зубы поблескивают в свете свечей.

Год 0094, Зимний Сезон

В живых остается 1001 Святой

– Кто это рядом с Кэресел, Новембер?

– Это Иккадора Алиса Сикл, дорогой. – Хэтти даже не подняла взгляда. – Они испытывают взаимную симпатию, но считают, что друг друга недостойны.

Как обычно в присутствии посторонних, Иль-Хён сидел совсем рядом с ней, чтобы слышать ее слова, в то время как остальные считали, что она хранит молчание. От него пахло корицей. И сквозь этот аромат, конечно, пробивался запах его крови.

Хэтти разломила пополам хваджон[30], поданный Иль-Хёном, разорвав при этом пурпурный цветок, которым было украшено пирожное, и ее пальцы застыли. Может быть, это ей тоже не стоит есть.

Тем лучше. Вуаль, свисавшая с ее носа, слегка касалась губ. Под вуалью Хэтти чувствовала себя надежно укрытой от посторонних взглядов; так ей было уютнее.

– Правда? – спросил Иль-Хён. Милый мальчик.

– Да.

– Ты ее помнишь? – поинтересовался Иль-Хён; из них двоих он всегда был самым любопытным. Он имел в виду, помнит ли она, как убирала ауру смерти с души Икки. Было очевидно, что ведьма прежде была Бармаглотом, но получила прощение. У них действительно было нечто такое зловещее во внешности, в отличие от аристократов Двора Тиа.

– Хм, – пробормотала Хэтти, печально глядя на пирожок. Все-таки она была голодна. – Сомневаюсь, что запомнила бы ее, если бы до нее не встретилась с Кэресел.

Люди так непоследовательны, но кроме того, они на удивление сильно отличаются друг от друга. Это завораживало и мать Хэтти. Эта поразительная деталь, индивидуализм человека, была сама по себе проявлением Божественного.

Вот почему Хэтти была ошеломлена. А прежде Хэтти никогда не случалось испытывать это ощущение.

Она сочла Кэресел странной – кстати, Хэтти была уверена в том, что все остальные тоже находили ее странной – еще до того, как ведьма-ворона открыла рот. Когда Хэтти держала душу Кэресел в руках и искала отметину смерти, которая, словно плесень, заразила ее бездонные глубины, она нащупала это. Нечто похожее на канат. Нечто осязаемое, вещественное в этом тумане… И Хэтти не смогла удержаться. Она изучила «канат» внимательнее и подумала: «О боги, это же ненависть».

Ненависть к чему? К кому? Кэресел не говорила. Кэресел много чего говорила, но никогда даже намеком не обмолвилась об этом, а Хэтти хотела знать. Хотела знать все об отвращении, которое поддерживало Кэресел, как вешалка поддерживает одежду.

А потом «ответ» вошел в ее часовню в Лабиринте. Девушка пошатывалась от боли, которую причиняло ей клеймо на шее; но она вытерпела боль, чтобы войти в церковь и избавиться от ауры смерти.

Хэтти начала искать ауру, как сделала это с Кэресел и со всеми остальными до нее.

И ее магия споткнулась о тот же самый «канат». О ту же самую ненависть. И с того момента все стало иначе. Хэтти уже читала уголовное дело Кэресел, потому что ее охватило жадное любопытство, но видеть имя Иккадоры Алисы Сикл, перечисление ее примет на бумаге, ее биографию, несколько скупых строчек: родители скончались от соляной лихорадки, самая обычная история, помещена в приют в таком раннем возрасте, что, наверное, и не помнит дома… это было совсем не то. Совсем не то, что нащупать холодную, ровную линию, пересекавшую ее душу.

Это было совсем не то, потому что Хэтти знала: если она пройдет вдоль этой линии ненависти в сердце Икки, ее магия окажется в груди Кэресел.

Это было невероятно. Это было очень, очень странно.