– Хорошо, хорошо[31], онни, я знаю. Я просто пошутила. Баю-бай. – Последнее слово предназначалось для Икки, которая сразу поняла это и напряглась за миг до того, как Кэресел, поднявшись, ударила ее ногой по уху.
Голова темной ведьмы дернулась в сторону, и она отключилась. Кэресел очень осторожно сделала шаг назад, потом еще один. Она не была уверена в том, что сможет ограничиться одним пинком, если останется рядом.
Итак, дорогой читатель, для них настал один из худших моментов в жизни; они были уверены в том, что хуже быть уже не может.
Кэресел, испытывая боль во всем теле, вызванную магией, отпустила Икку. В молчании они вернулись в лагерь; не раз Каро думала, что, может быть, стоит взять Икку за руку, но не сделала этого. Ей мешали головы Святых. Ей мешали мысли, роившиеся у нее в голове и в голове Икки.
Икка, конечно, поняла, что Каро тоже собралась бежать, прихватив добычу, – еще до того, как увидела разрытый тайник, который она, Икка, предусмотрительно замаскировала, прежде чем уйти.
Прошло две недели. Лето закончилось, наступила осень. Они не охотились на Святых. Они разложили головы в ряд у костра, хотя птицы пытались добраться до тех, на которых еще оставалось мясо, они клевали, объедали его. Каро, спавшая беспокойным сном, просыпалась по ночам, ощущая их присутствие около хижины, и терпела жжение магии, чтобы сворачивать им шеи, не вставая. Птицы на завтрак, птицы на ужин. Они так и не сказали друг другу ни слова, и это молчание, разделявшее их, представлялось Каро в виде черной ямы, которая разъедает землю, становится все глубже, глубже, глубже.
Каро ненавидела себя, искренне ненавидела.
Поскольку спала она плохо, у нее было полно времени для того, чтобы исследовать это новое чувство, пустившее корни в ее душе, наблюдать за ним. Она наблюдала за тем, как больше не хочет шевелиться, трогаться с места. Она наблюдала за тем, как собственная магия начинает вызывать у нее отвращение, как ей хочется кричать и плакать, когда она чувствует ее пробуждение. Она наблюдала за своим желанием умереть. Ей хотелось, чтобы какой-нибудь Святой вломился в их шалаш, хотелось испытать страх смерти. Чтобы мир сузился до размеров булавочной головки, и остался бы только страх, потому что этот страх мог бы очистить ее – за миг до смерти, конечно. Она проглотит эту булавку и будет ждать боль, раздирающую внутренности, и этот краткий миг станет ее искуплением.
И она нашла противоречие в этой фантазии насчет смерти в когтях чудовища – она знала, что не сдалась бы без боя. Знала, что не подчинилась бы страху, как марионетка, – она хотела жить, жить, жить. Возможно, она даже победила бы.
Она перевернулась на другой бок под их общим одеялом и возненавидела себя еще сильнее.
А голова Икки, лежавшей без сна рядом с ней, была наполнена похожими мыслями с похожими острыми краями, и отвращение к себе текло у нее по жилам, как чернила. Пачкало ее кровь, пачкало ее магию – что, возможно, было к лучшему, потому что она множество раз пыталась нащупать темные пятна в своих легких, чтобы заставить эти пятна лопнуть, чтобы они разъедали легкие, грызли ее тело, хотя бы немного… Но у нее ничего не получалось. Она находила в себе лишь это чувство, отвратительный ужас, который разбудил ее в ту ночь, помог ей найти тайник в полной темноте и раскопать его, но теперь она боялась не Святых – а боялась ли она их на самом деле когда-нибудь? Сейчас она постоянно представляла себе, как толпа Святых вламывается в шалаш, как она испытывает страх смерти… Однако не будем повторяться, дорогой читатель, ты уже знаешь, о чем она думала дальше…
Они были настолько сильно поглощены ненавистью к себе, что им было некогда ненавидеть друг друга. А может быть, думали они глухой ночью, лежа в полной тишине, себя ненавидеть намного проще, чем друг друга. Потому что – как они двое могли друг друга ненавидеть?
Они любили друг друга больше всего на свете.
Несмотря на это, они попытались бежать втайне друг от друга.
Несмотря на это, они собирались бросить друг друга.
Можно было обвинять во всем Страну Чудес; кстати, опечаленный рассказчик искренне считает, что нашим дорогим героиням следовало винить в происшедшем Лес. Можно было обвинять Святых, человека или животное, которое украло недостающие головы, а можно было даже обвинить Текку. Но это не помогало. Ничто не помогало, когда они ощущали присутствие этой ненависти, подобной живому, дышащему существу, лежавшему рядом с ними по ночам, когда они тщетно пытались уснуть.
Однажды ночью Кэресел перевернулась на бок. Ей мешала веточка или еще какая-то дрянь, и с той ночи она больше не поворачивалась лицом к Икке. А Икка не спала, ее кожа в темноте была белой, как лунный свет, маленькие черные глаза блеснули, когда она на миг встретила взгляд Каро, и они одновременно сделали вдох. Ветер шевелил кроны деревьев, шуршали сосновые иголки. В этом шуршании слышался упрек.
Кэресел положила руку на талию Икки.
