Тур заканчивался катанием на лодочке: предстояло пройти в абсолютной темноте по подвижному мостику над плещущейся водой, разместиться вдесятером на жестких сидушках и окончательно почувствовать себя счастливыми, изможденными и беспомощными. Ты все слышишь, все представляешь, можешь нарисовать себе самый нежный и самый багровый закат где-нибудь на берегу Индийского океана, но каждый миллиметр кожи обжигает груз беспробудной ночи, из которой нет выхода, потому что нет света. Сэм спросил, не знаем ли мы каких-нибудь песен про море или океан, про моряков или любовь. Я ничего не могла вспомнить, потому что мозг пытался определить возраст обладателя уверенного голоса. Сколько тебе, Сэм? Тридцать? Тридцать пять? Ты когда-нибудь видел рассвет в Гамбурге или просто вдыхал его? Ты видел, как в порт заходит огромный лайнер? Или как романтично смотрятся нежно-розовые креветки в хрустящей булке на Фишмаркте? Что ты успел увидеть и сохранить в воображении? В этот момент тишина изысканно лопнула, потому что какая-то девочка запела: «I’m sailing, I’m sailing, home again ‘cross the sea, I’m sailing, stormy waters to be near you, to be free»[33]. После нескольких строчек Рот Стюарт взорвал сердца минимум десяти человек, которые находились в одной лодке, на одном берегу, на одной и той же слепой волне. Каждый из нас знал слова и выплескивал внутреннее потрясение в виде «Can you hear me, can you hear me through the dark night far away? I’m dying, forever trying to be with you, who can say…»[34]
Последние десять минут мы покупали во тьме закуски и колу 0,33 л, а Сэм с максимальной откровенностью отвечал на вопросы. Он разрешил задавать любые, но главного мы избегали. Не уверена, стало ли мне легче, когда я узнала, «что», «как», «когда» и «почему». Ледяная кола застряла в горле, как черствая косточка. Ему было пятнадцать. Редкое генетическое заболевание. За семь дней зрение упало на 97 %. Я пыталась представить мальчика, который отдает себе отчет в том, что лучшие врачи бессильны и завтра все окончательно исчезнет. Картинки, краски, лица, буквы и ярко-голубое небо. Его поведение – эталон мужества. Не просто смириться с происходящим, а приспособиться к нему и продолжать жить на полную катушку. Сэм объездил огромное количество стран. Интересно, как бы он описал города, о которых должна писать я? Знаю одно: он бы сотворил невероятно яркий «диалог в темноте».
Глаза очень долго не могли привыкнуть с солнечному свету. Это послужило отличным объяснением моим слезам, потому что Гамбург еще никогда не казался таким красивым. Зрачки фотографировали ставни, модерновые горшочки на подоконниках, легкую пыльцу на розовых цветах, светло-серый цвет идеально ровного асфальта, причудливые формы ретроавтомобилей, седые пряди волос на головах прохожих, мелкие логотипы на бейсболках, а внутренний голос умолял: «Смотри и цени. За двоих. За троих. За весь мир и за мальчика по имени Сэм, лицо которого навсегда останется для тебя загадкой».
– Мы на месте. Можете открывать глаза, – голос Дженнаро быстро вернул меня в настоящее.
Когда мои ресницы приняли стандартное положение, я испытала такое тотальное потрясение, что из глубин организма вырвался легкий вопль, скорее напоминающий оргазменный стон:
– Оооооййеееееееееооо…
– Мадемуазель, на такую реакцию даже я не рассчитывал. Не могли бы вы воспроизвести этот прелестный звук еще раз?
В отличие от него, мне было совсем не до шуток. Дело было даже не в том, что мы находились на вершине отвесной скалы, которая с невменяемой высоты врезалась в океан, составляющий одно целое с распластавшимся над ним небом. Линия горизонта попросту отсутствовала, и открывшаяся картина представляла собой бесконечную синюю сферу. Дело было не в том, что он подвел меня к самому краю обрыва, еще больше ошарашив взбудораженных поразительной панорамой туристов. Проблема заключалась в отсутствии привычной почвы под ногами. Вместо травы, мелких камней или куска земли в конце концов под нами располагалось прозрачное стекло. Пропасть справа, пропасть слева и бездна внизу – что может быть прекраснее для человека, который испытывает дискомфорт, даже перебегая через надежный бетонный мост? Меня начало колотить с такой силой, что перепуганная эшпада несвоевременно подступила к горлу. Застыв на месте с подогнувшимися коленями, я пыталась выдавить из себя хоть какое-то слово, но боялась что оно сорвется с губ вместе с недавно поглощенной рыбой. С десятой попытки мне удалось произнести «длинную» речь:
– Please…[35] – Мы часто переходили с ним с английского на французский, но шок уничтожил все мои ораторские способности, давая понять, что проще выдавить из себя короткое «please», чем «s’il vous plait», казавшееся мне столь же километровым, как и утес, на котором мы стояли.
– Merrrrrrd[36], – прорычал он, поддержав меня в тот момент, когда земля окончательно ушла из-под ног. Точнее, та стеклянная масса, которая эту землю заменяла. – Вы же сказали, что не боитесь!
