доезжая до платформы, на которой мне сходить, вдруг
вспомнил своего фронтового друга, который жил в Гомеле и с
которым мы лет десять не виделись, я почему-то подумал, -
сам не зная почему - вот выйду из электрички, и на платформе
столкнусь лоб в лоб со этим другом, который, кстати, никогда
не был у меня на даче и не обещал быть. И вот сюрприз:
выхожу из вагона и вижу, он выходит из соседнего вагона.
Нет, что не говорите, а есть что-то в космосе неведомое и
пока что недоступное нам, и мы люди, частица космоса, он
нами владеет и правит. Как однажды в откровенном разговоре
Лукич сказал мне: "У нас с Ларисой не простая, обыкновенная
встреча. Наши отношения запрограммированы там, в
небесах". Зная их необыкновенную, и в самом деле, неземную
любовь, я готов был всерьез принимать это откровение Лукича.
Я был рад за своего верного друга и по-хорошему завидовал
ему: их отношения с Ларисой были редким явлением,
совершенно уникальным.
Лукич не звонил мне целый месяц. Сам я не решался
особенно тревожить молодоженов, думал так: надо будет -
позвонит. И все же я соскучился по ним и решил позвонить.
Только было протянул руку к телефонной трубке, а уж звонок
мне, упреждающий. Звонит Лукич. И без обычного: "чем
занимаешься?", "от чего я тебя оторвал?", даже не
поздоровавшись натянутым голосом он сказал:
- Ты мне очень нужен. Сейчас же, безотлагательно.
Извини, дорогой, но это очень важно. Пожалуйста, отложи все
дела и подъезжай.
- Что-нибудь... - было заикнулся я, но он перебил:
581
- Не спрашивай, я жду тебя. - И положил трубку. Конечно,
я тот же час собрался и поехал, перебирая в памяти
различные предположения. И очень серьезное, чего раньше у
нас не случалось. Обычно он был спокойный,
уравновешенный, сдержанный. Я был встревожен и немного
волновался. Войдя в квартиру, я спросил с порога:
- Ты один? Ларисы нет?
- Она только что вышла, не дождавшись тебя. Она
спешила.
- Тогда рассказывай.
Мы зашли в гостиную, я сел в глубокое кресло, в котором
всегда себя уютно чувствовал, а Лукич, не садясь в нервном
напряжении расхаживал по комнате и, не глядя на меня,
говорил:
- Случилось то, чего очень опасалась Лариса... - Он
делал длинные паузы, словно силой выталкивал из себя
слова, голос его был сухой, прерывистый. - Ее родители
узнали о наших отношениях... Постарались мерзавцы, которые
всегда водились среди людей, но сегодня ими переполнена
русская земля. - Он замолчал, взял со стола тверскую
газетенку с открытой страницей, на которой были
опубликованы алуштинские фотографии, и протянул мне со
словами:
- Узнаешь?
- Да, подленько сработано, - посочувствовал я.
- Но этого мало: родителям попало одно мое письмо к
ней. Случайно, по недосмотру. Говорил ей, просил: не храни,
сжигай, от греха подальше. Так нет же, не послушалась,
берегла, как память. А теперь разворачивается драма или
может трагедия. Дело в том, что Павел Федорович, с которым
ты познакомился на теплоходе, с минуту на минуту может
появиться у меня. Для объяснения. Мы говорили по телефону,
и он едет.
Он посмотрел на меня проницательно, и в глазах его я
уловил тревогу и просьбу. Я спросил:
- Чем могу быть полезен?
- Я хочу, что б ты при этом присутствовал. Думаю, что
разговор будет неприятный, и я в некоторой растерянности. Я
хочу, что б ты был нечто вроде арбитра и смягчал остроту.
Напомни ему примеры подобных браков из Гете, из Пикассо,
наконец из Михалкова, который в восемьдесят четыре года
только что женился на сорокалетней. Я очень надеюсь на твою
дипломатию.
582
- Да какой из меня дипломат? Арбитр должен быть
беспристрастен. А разве я могу в данном случае таким быть?
Нет, конечно.
- Но все-таки... одно твое присутствие утешит меня.
Профессор Малинин не заставил себя долго ждать.
Дверь ему открыл Лукич и проводил в гостиную, где находился
я. Мое присутствие для него было неожиданным и
нежелательным. Он хмуро кивнул мне вместе с невнятным
"здравствуйте", на что я приветливой улыбкой четко сказал
"добрый день". Думаю, что для нас троих мужиков это был
далеко не добрый день. Во всем облике Малинина
чувствовалось предельное напряжение. Свою речь, во всяком
случае первые слова, думаю он заранее приготовил. От
предложения сесть он отказался, заметив, что ему удобней
разговаривать стоя. Не садился и Лукич. Он стоял у стены,
почти касаясь головой портрета Ларисы, написанного
Ююкиным, и Лариса как бы присутствовала при тяжелом
разговоре. Не думаю, что Лукич преднамеренно стал у
портрета, ища поддержки у своей любимой. Это получилось
случайно. Всем своим видом он выявлял дружелюбие и
мягкость. Малинин скользнув холодным взглядом по портрету
