– Благослови эту пищу, что мы едим, и благослови нас на служение тебе, – торопливо проговорил дядя Герберт, заставив нахмуриться тетю Веллингтон. Она всегда находила молитвы Герберта слишком короткими и «легкомысленными». Молитва, по мнению тети Веллингтон, должна длиться минуты три, никак не меньше, и произносить ее следовало выспренним тоном, средним меж стенаниями и обычной речью. В знак укоризны тетя не поднимала благочестиво склоненной головы чуть дольше остальных, а вскинув ее наконец, поймала на себе взгляд Валенсии. Вот тогда-то, уверяла позднее тетя Веллингтон, она и заметила: с Валенсией что-то не так. В странных раскосых глазах племянницы – «мы давно должны были догадаться, что девица с такими глазами не без изъяна», – мерцала довольная усмешка, словно Валенсия потешалась над теткой. Разумеется, допустить подобную возможность тетя Веллингтон не могла и тотчас отбросила подозрение.
Между тем Валенсия от души развлекалась. Никогда прежде семейные собрания не доставляли ей столько удовольствия. На взрослых торжествах, как и в детских играх, она всегда была обременительным довеском. Родные считали ее слишком скучной. Она не владела никакими светскими уловками. Более того, привычка искать укрытия от скуки семейных посиделок в Голубом замке вела к рассеянности, укрепляя ее репутацию тусклой и пустой особы. «Напрочь лишена светского лоска и обаяния», – раз и навсегда постановила тетя Веллингтон. Никто и не подумал, что Валенсия просто-напросто немела в присутствии родни, оттого что боялась ее.
Теперь же страх оставил Валенсию. Оковы упали с души. Она была готова высказаться, если представится случай, и позволила себе свободу мысли, на какую прежде никогда бы не осмелилась. Валенсия ощутила в себе ту же шальную, торжествующую уверенность, с какой дядя Герберт разрезал индейку. Взглянув на племянницу во второй раз за день, этот последний, будучи мужчиной, не понял, что она сотворила со своими волосами, но с удивлением подумал, что Досс не такая уж дурнушка, и положил добавку белого мяса в ее тарелку.
– Какой гриб самый опасный для красоты юной леди? – провозгласил дядя Бенджамин для затравки, чтобы «чуть расслабиться», как он говорил. Однако Валенсия, которой полагалось спросить: «И какой же?», промолчала, и дяде Бенджамину пришлось держать неловкую паузу, прежде чем самому ответить: – Грусть.
Комический эффект был безнадежно утрачен. Дядя возмущенно воззрился на Валенсию, которая никогда прежде его не подводила, но та, казалось, этого даже не заметила. Исподволь оглядывая родню, она безжалостно препарировала нравы и обычаи участников тоскливого сборища и забавлялась, с бесстрастной улыбкой наблюдая их мелкую суету. Подумать только, что этих людей она всегда почитала и боялась. Теперь она смотрела на них другими глазами.
Крупная, не лишенная способностей, но высокомерная и многословная тетя Милдред всегда считала себя самой умной в семье; своего мужа выставляла чуть ли не ангелом, а детей – вундеркиндами. Разве не у ее сына Говарда уже в одиннадцать месяцев прорезались все зубы? И кто, как не она, мог дать наилучший совет насчет всего на свете, от приготовления грибов до ловли змей? Но как же она была скучна! И какие ужасные родинки у нее на лице!
Кузина Глэдис всегда восхваляла покойного сына, умершего молодым, и вечно помыкала тем, что был жив. Она страдала воспалением нервов – или тем, что принимала за него. Этот недуг, нападавший то на одну часть ее тела, то на другую, был весьма удобен. Если от нее требовалось куда-нибудь сходить, неврит настигал ее ноги. При необходимости умственных усилий поражал голову. «Вы же не можете думать с невритом в голове, моя дорогая». «Что за старая притворщица!» – непочтительно думала Валенсия.
Тетя Изабель. Валенсия пересчитала ее подбородки. Семейный критик, тетя всегда была готова раздавить любого в лепешку. Валенсия боялась ее больше всех прочих. Тетю и ее острого, по всеобщему признанию, языка. «Интересно, – подумала дерзкая племянница, – что произойдет с лицом тети, если она засмеется».
Двоюродная кузина Сара Тейлор, обладательница огромных, светлых, лишенных выражения глаз, славилась своими многочисленными рецептами солений и маринадов – и ничем больше. Опасаясь сказать что-нибудь нескромное, она не говорила ничего достойного внимания. Эта святоша краснела, увидев в рекламе изображение корсета, и сшила «премиленькое платьице» для своей статуэтки Венеры Милосской.
Маленькая кузина Джорджиана. Довольно славная, скромная, но на редкость унылая. Всегда выглядит так, словно ее только что накрахмалили и отгладили. Не смеет ничего себе позволить. Находит удовольствие только в похоронах. Обретает уверенность рядом с покойником, ведь с ним уже ничего не может случиться. Не то что с живыми: пока ты жив, дни твои наполнены страхом.
