Когда мне исполнилось одиннадцать, он послал меня в частную школу. Мальчишки бросали меня в пруд, заставляли забираться на стол и громко зачитывать рекламу отцовской патентованной дряни. И я подчинялся, – Барни сжал кулаки, – потому что был напуган и весь мир ополчился против меня. Но когда в колледже то же самое пытались проделать со мной старшекурсники, я отказался. – По губам Барни скользнула мрачная улыбка. – Они не смогли заставить меня. Но они сделали мою жизнь невыносимой. Ни один шаг не обходился без упоминания редферновских пилюль, микстур и лосьона для волос. Меня прозвали До-и-После, поскольку я всегда отличался буйной шевелюрой. Четыре года в колледже обернулись кошмаром. Знаешь ли ты, какими чудовищами могут стать мальчишки, если у них имеется жертва? У меня было мало друзей. Между мной и людьми, что мне нравились, всегда вырастал какой-то барьер. А другие, те, что были не прочь подружиться с сыном дока Редферна, меня не интересовали. Впрочем, один друг имелся, как я полагал. Умный, начитанный, пробующий писать. Между нами протянулась нить взаимопонимания – я так этого хотел. Он был старше, и я боготворил его, глядя снизу вверх. В тот год я был счастлив, как никогда прежде. А затем в журнале колледжа появился фельетон, зло высмеивающий отцовские лекарства. Имена, конечно, были изменены, но все и так знали, кто имеется в виду. О, это было написано умно, дьявольски умно и ловко. Весь Макгилл рыдал от смеха, читая фельетон. Я узнал, что он был написан моим якобы другом.
– Ты в этом уверен? – Глаза Валенсии возмущенно вспыхнули.
– Да. Он признался, когда я спросил его. Сказал, что хорошая тема для него дороже, чем друг. И зачем-то колко добавил: «Знаешь, Редферн, есть вещи, которых не купишь за деньги. Например, деда». Жестокий удар. Я был достаточно молод, чтобы почувствовать себя уничтоженным. Этот случай сокрушил все мои идеалы и иллюзии, что было еще хуже. Я стал молодым мизантропом. Не желал больше ничьей дружбы. А затем, через год после окончания колледжа, встретил Этель Трэверс.
Валенсия вздрогнула. Барни, засунув руки в карманы, внимательно изучал пол и не заметил этого.
– Отец рассказал тебе о ней, полагаю. Она была очень красива. Я любил ее. О да, любил. Не стану отрицать или преуменьшать. Это была первая и единственная романтическая мальчишеская влюбленность, страстная и настоящая. И я думал, что она тоже любит меня. У меня хватило глупости так думать. Я был дико счастлив, когда она пообещала выйти за меня замуж. Счастлив несколько месяцев. А затем узнал, что она не любит меня. Однажды случайно подслушал разговор. Этого было достаточно. Как в пословице о подслушивающем, ничего доброго о себе я не услышал. Подруга спросила Этель, как это она переваривает сынка пресловутого дока Редферна, нажившего состояние на патентованных лекарствах. «Его деньги позолотят пилюли и подсластят горькие микстуры, – со смехом ответила Этель. – Мама посоветовала мне подцепить его, если сумею. Мы без гроша. Но чувствую запах скипидара, когда он подходит ко мне».
– О Барни! – воскликнула Валенсия, охваченная жалостью. Она забыла о себе, была полна сочувствия к нему и злости на Этель Трэверс. Как та посмела?
– Итак, – Барни встал и принялся ходить по комнате, – это добило меня. Окончательно. Я покинул цивилизацию, все эти проклятые пилюли и отправился на Юкон. Пять лет скитался по миру, по разным заморским краям. Зарабатывал достаточно, ни цента не брал из отцовских денег. А однажды проснулся и понял, что Этель больше меня не волнует, никоим образом. Стала кем-то из прежней жизни. Но я не хотел возвращаться. Наелся прошлым по горло. Я был свободен и хотел сохранить свободу. Приехал на Миставис, увидел остров Тома Макмюррея. Мою первую книгу опубликовали годом раньше, она стала популярной, и благодаря авторским гонорарам денег у меня хватало. Я купил остров, но держался в стороне от людей. Никому не верил. Не верил, что на свете существуют такие вещи, как настоящая дружба или настоящая любовь. Только не для меня, сына Дока Фиолетовые Пилюли. Я даже находил удовольствие в том, что обо мне ходят все эти дикие байки. Боюсь, иногда и сам подбрасывал пищу для нелепых слухов. Люди преломляли мои реплики через призму собственных предубеждений.
