Прежняя жизнь поджидала ее здесь, словно людоед, который в предвкушении сглатывает слюну и облизывает пальцы. Чудовищный страх вдруг охватил Валенсию. Стоило ей с наступлением ночи раздеться и лечь в постель, как благодатное оцепенение покинуло ее, уступив место горестным мыслям и терзаниям по острову под звездным небом. Огни костров. Все их домашние шуточки, фразы и перепалки. Коты. Мерцающий свет сказочных островов. Лодки, скользящие по водам Мистависа волшебным утром. Белые стволы берез, светящиеся среди темных сосен, словно тела прекрасных женщин. Зимние снега и розово-красные огни заката. Озеро, напившееся лунного света. Все радости утраченного рая. Она не позволит себе думать о Барни. Только о мелочах. Мыслей о Барни ей не вынести.
И тем не менее она думала о нем, болела им. Скучала по его объятиям, по касанию его щеки к ее лицу, по словам, что он шептал ей. Она перебирала мысленно все его дружеские взгляды, остроты и шутки, скромные похвалы, заботливые жесты. Перебирала, как драгоценности, не пропуская ничего с первой их встречи. Только воспоминания у нее и остались. Она закрыла глаза и взмолилась: «Позволь мне сохранить их все, Боже! Не забыть ни одного!»
Хотя лучше было бы забыть… Забыть все. Особенно Этель Трэверс, эту белокожую, черноглазую ведьму, которая приворожила Барни. Которую он до сих пор любит. Разве он не говорил, что никогда не меняет своих решений? Она ждет его в Монреале и будет подходящей женой для богача и знаменитости. Барни, конечно, женится на ней, как только получит развод. Ненависть к ней и зависть жгли Валенсию изнутри. Это Этель Барни признался в любви. И Валенсия представляла себе, как он произносит: «Я люблю тебя», как темнеют его синие глаза. Этель Трэверс знает. И Валенсия не могла простить ей этого знания, внушавшего жгучую зависть.
«Но у нее никогда не будет тех часов в Голубом замке, – утешала себя она. – Они все мои». Разве стала бы Этель варить земляничный джем, или танцевать под скрипку Абеля, или жарить на костре бекон для Барни? Этель никогда не появится в убогой хижине на Мистависе.
Что делает сейчас Барни? Что думает, чувствует? Вернулся ли домой? Нашел ли ее письмо? До сих пор сердится на нее? Или немного ее жалеет? Может, лежит на их кровати, глядя на бурный Миставис и слушая стук дождя по крыше? Или все еще бродит по лесу, злясь на ловушку, в которую угодил? Испытывая ненависть? Вскочив с кровати, она заметалась по комнате. Неужели никогда не придет конец этой ужасной ночи? Но что может принести утро? Старую жизнь, лишенную прежнего покоя, с новыми воспоминаниями, новыми желаниями, новыми терзаниями.
«Ну почему, почему я не могу умереть?»
На следующий день часы еще не пробили двенадцать, как жуткий старый автомобиль прогромыхал по улице Вязов и остановился напротив кирпичного дома. Из машины выскочил мужчина без шляпы и ринулся вверх по ступенькам. Звонок зазвенел, как никогда прежде, неистово и громко. Звонивший требовал, а не просил впустить его. Дядя Бенджамин, спеша к двери, издал сдавленный смешок. Он только что «заскочил», чтобы справиться о самочувствии дорогой Досс. То есть Валенсии… Дорогая Досс… Валенсия, как ему сообщили, по-прежнему была печальна. Спустилась к завтраку, но ничего не съела и вернулась в свою комнату. Ни с кем не разговаривала и была оставлена в покое.
– Очень хорошо. Редферн уже сегодня будет здесь, – объявил дядя Бенджамин.
И вот теперь он закрепил за собой репутацию пророка: Редферн явился, собственной персоной.
– Моя жена здесь? – спросил тот дядю Бенджамина без всяких предисловий.
Дядя широко улыбнулся:
– Мистер Редферн, я полагаю? Очень рад познакомиться с вами. Да, ваша непослушная девочка здесь. Мы…
– Я должен ее увидеть, – грубо оборвал его Барни.
– Конечно, мистер Редферн. Проходите. Валенсия спустится через минуту.
Он провел Барни в гостиную и удалился в другую комнату, к миссис Фредерик.
– Поднимись и позови Валенсию. Ее муж здесь.
Впрочем, сомневаясь, что Валенсия на самом деле спустится – через минуту или вообще, – дядя Бенджамин на цыпочках последовал за миссис Фредерик и остался подслушивать в коридоре.
– Валенсия, дорогая, – мягко объявила миссис Фредерик, – твой муж в гостиной, спрашивает тебя.
– О мама. – Валенсия, сидевшая у окна, поднялась и стиснула руки. – Я не могу его видеть… не могу! Пусть уходит…
– Скажи ей, – прошипел дядя Бенджамин в замочную скважину, – что Редферн не уйдет, пока не увидит ее. Так он заявил.
Редферн не говорил ничего подобного, но дядя Бенджамин посчитал, что подобные ультиматумы вполне в его духе. Валенсия знала, что это так, и поняла, что ей придется спуститься.
Она даже не взглянула на дядю Бенджамина, проходя мимо него по коридору, но ему было все равно. Потирая руки и хихикая, он отправился на кухню, где весело поинтересовался у кузины Стиклс:
– Что общего между хорошими мужьями и хлебом?
Кузина Стиклс спросила «что?».
– Женщины нуждаются и в том и в другом, – просиял дядя Бенджамин.
