Валенсия выглядела не лучшим образом, когда вошла в гостиную. Бессонная, мучительная ночь оставила свой отпечаток на ее лице. К тому же на ней было старое, ужасное платье в сине-коричневую клетку, потому что все свои новые наряды она оставила в Голубом замке. И тем не менее Барни рванул через комнату и обнял ее.
– Валенсия, милая… Милая маленькая дурочка! Что заставило тебя вот так сбежать? Я чуть с ума не сошел, когда вернулся вчера домой и обнаружил твое письмо. Было за полночь, слишком поздно, чтобы ехать сюда. Я не спал всю ночь. А утром приехал отец, и я не мог сбежать. Валенсия, что взбрело тебе в голову? Развод, подумать только! Разве ты не знаешь…
– Я знаю, что ты женился на мне из жалости, – перебила Валенсия, делая слабые попытки оттолкнуть его. – Я знаю, что ты не любишь меня… Я знаю…
– Ты, похоже, совсем не спала, – сказал Барни, встряхивая ее. – Не люблю тебя! Да разве я не люблю тебя?! Дорогая, когда я увидел, как поезд мчится на тебя, я наконец понял свои чувства!
– Да, этого я и боялась – что ты постараешься убедить меня, будто тебе не все равно! – воскликнула Валенсия. – Нет-нет! Я знаю об Этель Трэверс… Твой отец мне рассказал. Ну же, Барни, не мучай меня! Я не могу вернуться к тебе!
Барни отпустил Валенсию и несколько мгновений в упор смотрел на нее. Что-то в ее бледном решительном лице показалось ему убедительней, чем ее слова.
– Валенсия, – тихо продолжил он, – отец не мог ничего рассказать тебе, потому что ничего не знает. Позволь мне все объяснить…
– Хорошо, – устало сказала Валенсия.
О, как он был мил! Как ей хотелось броситься в его объятия! Когда он бережно усаживал ее на стул, она готова была целовать его худые загорелые руки. Она не смела взглянуть на него, не смела встретиться с ним взглядом. Она должна быть храброй. Ради него. Кому, как не ей, знать, сколько в нем доброты и бескорыстия. Он, конечно же, притворяется, будто не желает обрести свободу. Она подозревала, что так и будет, когда пройдет первое потрясение. Он жалеет ее, понимает весь ужас ее положения. Как понимал всегда. Но она не примет его жертву. Ни за что!
– Ты виделась с отцом и знаешь теперь мое настоящее имя – Бернард Редферн. Как и мой псевдоним – Джон Фостер, я полагаю. Коль скоро ты заходила в комнату Синей Бороды.
– Я зашла в нее не из любопытства. Я забыла, что ты просил меня не входить… Забыла…
– Не важно. Я не собираюсь убивать тебя и вешать на стену, так что нет нужды звать сестрицу Анну[31]. Просто хочу рассказать всю свою историю с самого начала. Именно это я и намеревался сделать, когда вернулся вчера. Да, я сын старого дока Редферна, известного своими фиолетовыми пилюлями и прочими патентованными снадобьями. Мне ли этого не знать? Не это ли терзало меня год за годом?
Барни горько рассмеялся и заходил по комнате. Дядя Бенджамин, прокравшийся на цыпочках по коридору, услышал смех и нахмурился. Лишь бы Досс не вздумала строить из себя упрямую дурочку. Барни сел на стул напротив Валенсии.
– Да, сколько себя помню, я был сыном миллионера. Только когда я родился, отец не был богачом. И даже доктором не был. Ветеринар, причем не слишком хороший. Они с матерью жили в деревушке под Квебеком в отвратительной бедности. Я не помню матери. Даже ее лица. Она умерла, когда мне было два года. После ее смерти отец перебрался в Монреаль и основал компанию по продаже средства для ращения волос. Кажется, однажды ночью ему приснился рецепт. К нам потекли деньги. Отец изобрел – или они ему приснились – другие чудо-снадобья: таблетки, микстуры, мази… Когда мне исполнилось десять, он уже был миллионером, хозяином огромного дома, в котором могла легко затеряться такая мелочь, как я. К моим услугам были все игры и развлечения, каких только может пожелать мальчик, но я был самым одиноким дьяволенком на свете. Помню лишь один счастливый день из детства, Валенсия. Только один. Даже твоя жизнь была лучше. Папа поехал за город навестить старого приятеля и взял меня с собой. Мне позволили пойти в сарай, и я провел там целый день, заколачивая молотком гвозди в бревна. Такой славный день. Я плакал, когда пришлось вернуться в Монреаль, в свою полную игрушек комнату в огромном доме. Но я не сказал отцу почему. Никогда ему ничего не рассказывал. Мне всегда было трудно, Валенсия, говорить о том, что внутри. А у меня почти все внутри. Я был чувствительным малышом и стал еще более чувствительным мальчиком. Никто не знал о моих страданиях. Отец и не подозревал о них.
