— А такое, дружок. Возможно, после расправы с семьей Канесиро ты подумал, что все могло сложиться совсем по-другому, если бы с тобой поступали по справедливости с самого начала. Тебе уже было нечего терять. Ты решил, что заодно можно расквитаться и с коротышкой-судьей. Но тут обнаружил, что слишком долго ждал и старый пердун подох. Осталась вдова-старушка. Но ты очень зол и, в конце концов, проделал долгий путь. Тебя вела месть. Ведь без мести ты ничто, так, Кийота?
— Что за бред…
— Ты убил семью. От мала до велика. И получил удовольствие. Потом, безо всяких угрызений, ты едешь в залив Сагами и убиваешь госпожу Оба. Насильник, совратитель малолетних, бандит, а теперь и убийца. Вот почему ты очутился там, откуда пришел, и надрался до потери пульса. Все вернулось на круги своя. У тебя ничего не осталось, тебе некуда идти. Что, не так, Кийота?
Кийота пытался сморгнуть крупные, злые слезы. Его губы тряслись от ярости. Ивата взглянул на Сакаи.
— Видишь, Кийота, ты ошибался. — Сакаи оперлась о стену, закончив свою речь. — Я отлично тебя знаю. И изложила твою убогую биографию за каких-то две минуты.
Теперь заговорил Ивата, но негромко:
— Где вы были в ночь с 14 на 15 февраля?
Кийота поднял взгляд:
— Да, я рад! Я рад, что они сдохли!
Он потряс наручниками и сплюнул на пол.
— Это вы их убили?
— Я никого не убивал!
— А по какому же поводу пьянка, а? — фыркнула Сакаи.
— Да по мне! Сучка ты долбаная, я скоро сдохну! Она взглянула на Ивату, и Кийота это заметил.
— Спросите у моего онколога, и увидите. — Он развернулся к Ивате: — Инспектор, я хочу попросить вас об одолжении. Когда поймаете убийцу — передайте от меня поклон.
Ивата остановил запись, и Сакаи моргнула, словно ее вывели из гипнотического состояния. Она вызвала охранника, тот вошел, сгреб Кийоту со стула и увел прочь.
Настала ночь. Тяжелые дождевые тучи окутали гору Цукуба, словно ватой. Редкие автомобили освещали фарами дорогу; их свет напоминал мерцание прикрытой ладонями свечи.
Ивата и Сакаи сидели в полупустой лапшичной напротив отделения полиции. Оба сгорбились над своими пиалами и тянули гречневую лапшу. Официантка поставила перед ними пластиковые стаканчики с зеленым чаем и вернулась к телешоу. Ивата допил бульон и оглянулся. В зале сидел один полицейский и несколько шоферюг, каждый сам по себе, заглянувшие сюда утолить голод.
— Ты меня почти убедила в какой-то момент, — произнес Ивата.
— На моей стороне слишком много фактов, — ответила Сакаи и отодвинула пиалу.
— Но не все. На местах преступления нет его следов. К тому же он правша.
— Да, но физически он мог совершить эти убийства и не раз уже шел на насилие. Ул ики еще могут всплыть во время следствия. А онкологу я позвоню. Возможно, это тоже липа.
Сакаи заплатила, забрала счет, они вышли и быстрым шагом направились к полицейской парковке.
— Не мешало бы ее помыть, — сказала Сакаи, садясь за руль. — В принципе тебе нужна другая машина. Это просто драндулет.
— Это же классика!
— Иными словами, ты цепляешься за прошлое.
В зеркале заднего вида Цукуба постепенно превращалась в лаковую миниатюру.
Сегодня Косуке исполнилось тринадцать. Он сидел на скамье у дороги в своем лучшем костюме и не сводил глаз с горы. Позвонила мать и сказала, что возьмет его на весь день.
День тогда выдался погожий, пыльца плыла над полями волшебным облаком. До сих пор Косуке игнорировал дни посещений. Как и другие мальчики. Эти дни всегда заканчивались одинаково: родители буквально убегают, ребенок ревет, скотина Иесуги демонстративно его утешает. Никто в сиротском приюте Сакудза не любит вспоминать о прошлом. Они оказались здесь — и этого довольно.
В стену рядом с головой Косуке ударил камешек. Он поднял глаза: по крыше корпуса шагал, растянув руки в стороны, Кеи.
— Вот, сам хочу посмотреть, — сказал он, указывая на костюм Косуке.
Он пошатнулся, восстановил равновесие — и спрыгнул вниз. Плюхнувшись рядом с Косуке, он достал апельсин, разделил его пополам и протянул половинку другу.
— Как тебе удалось сбежать с уроков? — Косуке жевал апельсин, по его подбородку стекал сок, и его слова звучали неразборчиво. Кеи сощурился на солнце. Он сглотнул, ухмыльнулся и пожал плечами.
— А какая твоя мать? — спросил он.
Косуке облизнул пальцы и вновь запустил их в апельсиновую мякоть.
