Запись начиналась в 23:59 12 февраля 2011 года и заканчивалась в 23:59 14-го. Ивата стал просматривать запись в режиме перемотки, наблюдая, как с наступлением дня закипает жизнь вокруг дома. Когда таймер достиг значения «02:11» — 14 февраля, — он нажал кнопку воспроизведения. Вокруг дома никого не было. Консьерж сидел на своем посту.
В начале следующей минуты на нижнем правом квадрате открылись ворота парковки. Въехал велосипедист, не притормаживая, низко опустив голову. Он оставил велосипед вне поля видимости, спокойно подошел к лифту, потом нажал кнопку верхнего этажа. Его руки болтались вдоль тела, голова — по-прежнему опущена. За время подъема он не пошевелился. Лифт остановился, человек вышел. И все.
Ивата промотал вперед: когда таймер показал 02:31, двери лифта на верхнем этаже открылись, человек зашел внутрь. Манера его поведения не изменилась. Поза тоже. Он казался спокойным. Когда лифт выпустил его на парковке, он неторопливо направился к велосипеду. И был таков. Больше ничего не происходило, пока часа через три первые жители не начали покидать здание.
Здесь запись обрывалась.
Ус тавившись в черный экран, Ивата нахмурился и провел кулаком по губам. Он перемотал пленку на самое начало; это было утро накануне смерти Мины Фонг. Он просмотрел запись несколько раз подряд и записал передвижения обитателей дома до момента приезда Акаси в 08:06. Ничто не вызывало подозрений. На четвертый раз Ивата просто смотрел на экран.
Акаси пришел пешком. Он был высокого роста, но сильно сутулился. Шел словно через силу. Таким Ивата видел его впервые. Бритый наголо, он внешностью напоминал скорее светского льва, что-то вроде актера Ан Сон Ки. Мужественные, правильные черты, открытое лицо. То, что нужно для рекламы дорогого виски или швейцарских часов.
В вестибюле Акаси встряхнул зонтик и с обаятельной улыбкой показал консьержу полицейский значок. Он зашел в лифт и, пока ехал, перебирал какие-то бумаги в папке. Ивата смотрел на экран как завороженный. Он так долго шел по его следам, что ничего другого, в сущности, и не помнил. И вот сейчас он собственными глазами видел, как этот человек оставлял те самые следы. Поразительное ощущение.
В 08:07 Акаси вышел на этаже Мины Фонг и пропал из поля видимости. Ивата нажал перемотку. В 08:50, когда Акаси снова зашел в лифт, Ивата нажал воспроизведение. Акаси говорил по мобильному. Внизу он поблагодарил консьержа и вышел через главный вход, а на улице замер на секунду, глядя в небо. Он что-то пробормотал, возможно, выругался — шел дождь.
Ивата снова нажал перемотку, остановив запись на отметке «16:22» того же дня, когда Акаси приходил во второй раз. Консьерж впустил его, просто махнув рукой. Тот поблагодарил и подхватил свою сумку, как видно тяжеленную. Зонтика с ним не было. Он снова поднялся на этаж Мины Фонг и вышел из лифта в 16:24.
Ивата промотал вперед. В 17:11 Акаси вошел в лифт на верхнем этаже. Но он не давал лифту закрыть двери, выставив ногу, очевидно продолжая разговор, хотя Мина Фонг была невидима для камеры. Акаси улыбался, кивал и щурился в последних, ослепительно-ярких лучах предзакатного солнца. Ивата не мог разобрать слов, но было ясно, что говорил тот в высшей степени красноречиво. Прошла почти минута, наконец Акаси поклонился, и двери лифта закрылись.
Тогда Мину Фонг видели в живых в последний раз.
«Какого черта ты с ней обсуждал, инспектор?» — подумал Ивата.
По дороге вниз Акаси рассматривал свои ногти, его улыбка постепенно таяла. В вестибюле он попрощался с консьержем и ушел. Навсегда.
Ивата закрыл глаза, пытаясь выстроить график временной зависимости известных ему фактов.
— Три часа спустя ты покончил с собой, — прошептал он.
Ивата несколько раз пересмотрел эту сцену и покачал головой. У него мелькнула абсурдная мысль, а что, если над пленками кто-то поработал. Это было практически невозможно, но Ивата точно знал: что-то тут нечисто.
Через полчаса такси уже петляло по улочкам округа Самсёйпоу. Это был другой Гонконг: город замызганных жалюзи и жалких лавчонок. Чем глубже они забирались, тем более убогим становился городской пейзаж. Драные парусиновые навесы, казалось, не чистились веками. Из грузовиков сгружались мясные туши и синие пластиковые контейнеры с продуктами в захудалые ресторанчики, над которыми болтались покрытые ржавчиной, перекошенные неоновые вывески. Из окон прачечных вырывались густые клубы пара.
Ивата вышел из такси у одной из многоэтажек, стены которых обросли остовами неработающих кондиционеров, а из окон исходило мерцание телевизионных экранов и раздавалось шипение плит и человеческая ругань. В подъезде воняло мочой, из-под ног Иваты в полутьме разбегались тараканы.
Ивата подумал об убитой семье. Вспомнил, как, хромая, убегал от него Идзава. Ивата все-таки нашел его, а теперь он мертв. Все они гниют в земле.
Ветер дует, трава клонится.
