— Да, я прав. И ты это знаешь. Ты хочешь узнать, почему она бросила тебя. Как и любой засранец здесь, в приюте. С первого дня, как тебя сюда притащили. Даже тогда, когда я положил руку тебе на плечо. И до сих пор хочешь знать.
— Ну снова-здорово. — Косуке бросил удочку в воду и пошел прочь.
— Ивата! — закричал вслед Кеи.
— Ты же все знаешь, да?
Кеи побежал за ним и схватил за плечи мокрыми руками.
— Ладно, брось! Плевать тебе — о’кей. И ты прав. Что́ такого я могу знать? У меня и гребаных родаков-то нет — что́ я себе возомнил?
— Рыбалка меня достала.
— Хорош, парень. Давай выпьем пива.
С их спин скатывались капли пота, а грязь, скопившаяся между пальцами ног, напоминала теплую жижу. Сверчки извещали о конце лета.
— Кончай, Ивата. Ты что, утопиться решил?
— Ты лицемерная задница, — бросил Косуке, щурясь на солнце. — Ужасно пить хочется.
Кеи хлопнул его по спине. Они вернулись на песчаный берег и открыли по последнему пиву. Косуке не смущало, что пена по подбородку стекает прямо на колени.
— А знаешь, — сказал Кеи, почесав пупок. — А было прикольно. Местами.
— Ты про сегодня?
— И про все остальное.
— «Местами», — повторил Косуке с горькой усмешкой. — Да уж.
Отдаленный рев плотины не мог заглушить птичьего щебета у них за спиной.
— Значит, в Штаты рванешь?
— Ага, в страну свободы. — Ивата поднял свою банку.
— Может, я подсоберу деньжат и навещу тебя через годик-другой. Попробуем все на свете! Кино прямо из машины, чизбургеры, большие сиськи — все эти гребаные штучки.
— Американская мечта.
Кеи сжал банку по центру и выдавил на язык последние капли.
— Как думаешь, в Калифорнии есть якитори? — вопросил Кеи задумчиво, и на его лице серебрились сверкающие блики, отраженные зеркальной гладью воды.
— Не знаю, — ответил Косуке, — но «Лисьей норы» там точно нет.
Кеи подсмеивался над ничтожностью их мира — вот это да, они стали королями, и даже не заметили как!
Теперь дернулась удочка Косуке, и он начал сматывать спиннинг. Рыбка совсем маленькая, такую и отпустить не грех. Но он все же бросил ее в ведро.
— Слушай, Ивата-кун, — обратился к нему Кеи с застенчивой улыбкой. — Я тебе что-то принес.
— О чем это ты?
Кеи закрепил свою удочку и стал рыться в сумке. Достав из нее портативный магнитофон, он повесил его на ближайший сук.
— Это же собственность приюта!
— Жми кнопку, придурок!
Косуке недоверчиво сощурился и нажал на пуск. Услышав звуки духовых — грустные, но решительные, затем струнных — печальные, но не тоскливые, — он ощутил восторг от любимой песни.
Косуке повернулся к другу:
— Блин, прикольная песня. Откуда она у тебя?
— В Киото достал. Да ты не парься. Делов-то.
— Что, в тот день, когда Иесуги возил тебя к врачу?
Лицо Кеи омрачилось, но лишь на секунду; он подскочил к Косуке, приобнял его за талию и начал вальсировать. В ритме вальса он пародировал Иесуги: положил на голову Косуке руку и стал цитировать кого-то из великих — Платона, Христа, Чехова.
Постепенно Иесуги в его фантазии перевоплотился в рыжеволосую девушку. Вальс замедлил темп.
— У меня есть идея, — сказал Кеи.
Он окунул пальцы в ведро и намазал себе губы рыбьей кровью. Потом грязью подрисовал брови, и намочил ресницы водой — слипшиеся между собой, они стали похожи на черные шипы.
Косуке уже было не до смеха.
Кеи шагнул вперед. Его губы приоткрыты. Его дыхание пахнет кровью.
Косуке отвернулся к сверкающей воде. Но Кеи начинает пальцами ощупывать его тело, пробегая по ребрам, словно по клавишам.
И целует Ивату сзади в шею.
— Ты чё делаешь? — прошептал Ивата, закрывая глаза и весь дрожа.
Поцелуй в плечо.
Потоки воды потекли по его спине.
Рука Кеи сползла в трусы Косуке и схватила его член. Другая рука обхватила Косуке грудь, словно ремнем безопасности на американских горках, и Кеи начал мастурбировать.
— Нет, — сдавленным низким голосом проговорил Косуке. — Кеи…
А Кеи продолжал петь «Огни Йокогамы».
Кеи ускорился, а Косуке уже не мог выдавить из себя ни слова и только закрыл глаза, став маленьким мальчиком на краю пропасти над водоворотом. Мальчиком, шпионящим за купанием монахинь в озере. Мальчиком, подглядывающим за рыжеволосой девушкой в окно ее спальни.
— Нас никто не любит, — шептал Кеи. — Кроме нас самих. А я нас люблю. Я тебя люблю.
У Косуке перехватило дыхание; его сперма устремилась прямо в воду. Солнце играло на ней, придавая ей жемчужный блеск рыбьей чешуи.
