Прибула посмотрел на него, и Богорский, заметив скрытый огонь в глазах молодого поляка, добавил по-польски:
– Мы должны бороться, выжидая, и выжидать, борясь…
– Ждать, все только ждать! – простонал тот.
Нетерпение Прибулы разбивалось о внешнее спокойствие Богорского. Однако Богорский, как и все, еще не остыл от пережитых волнений.
– Товарищи, нам удалось больше чем на сутки задержать первый этап, – сказал дрожащим голосом Бохов и умолк, чтобы перевести дух.
Прибула с досадой ударил кулаком по колену.
– Все задерживать, задерживать! – опять простонал он.
Бохов, словно не слыша его, повернулся к Кремеру, но слова его были адресованы Прибуле:
– Теперь все зависит от тебя, Вальтер! Задерживай, задерживай! – И вдруг, повернувшись к Прибуле, крикнул срывающимся голосом: – Другого выхода нет!
Прибула устало поднялся.
– Добже…
– Послушай, – обратился Богорский к поляку. – Мы слабы, мы не можем помешать эвакуации. Ну ладно. Фашисты тоже слабы. – Богорский повернулся ко всем. – Но мы по мере приближения фронта становимся сильнее, а фашисты слабее, и мы должны все время оставаться начеку, точно знать, где находится фронт. – Богорский обнял Кремера за плечо. – Если Клуттиг скажет тебе: «Приготовь этап!» – ты ответишь ему: «Слушаюсь, будет исполнено!»
Богорский оживленно продолжал говорить с Кремером, обращаясь, в сущности, ко всем. Этапы, говорил он, нужно составлять так, чтобы с ними уезжали только политически и морально ненадежные элементы. Лучшие из лучших! Необходимо очистить лагерь.
– Ты должен действовать, как генерал! – сказал он Кремеру. – Твой Генеральный штаб – это канцелярия и старосты блоков. Твои распоряжения равносильны приказам, категорическим приказам! Понимаешь?
Кремер молча кивнул. Внезапно завыла сирена. Словно подгоняемый страхом, ее вой взвинчивался все выше, выше и, наконец, дискантом разлился по лагерю.
– Ха-ра-шо! – торжествовал Богорский. – Тревога! Пусть каждый день будет тревога, и раз, и два, тогда они не смогут провести эвакуацию!
– Пойдем! – заторопил товарищей Бохов.
Богорский задержал Кремера, который собирался выбежать вместе с остальными.
– Товарищ! – тепло сказал он.
Кремер подал русскому руку, но тот притянул его к себе и поцеловал.
В камере номер пять разыгрывалась безмолвная трагедия. Оба ее обитателя по-прежнему вынуждены были стоять. Но странно, повесив своим пленникам на шеи веревки, Мандрил оставил их в покое. Они так исхудали, что превратились в скелеты, лица были, как у мертвецов, только глаза лихорадочно горели. Отросшие бороды усиливали зловещее впечатление. Уже несколько дней Мандрил не давал узникам ни еды, ни питья, а Фёрсте не всегда удавалось, откидывая на ночь койку, сунуть им кусок хлеба. Угол, где стояла параша, был залит нечистотами, которые отравляли воздух, дышать было нечем. Когда накануне Райнебот орал, вызывая к воротам евреев-заключенных, Гефель прислушался и зашептал:
– Мариан…
– Так?
– Ты слышишь?.. Евреи… их отпускают… они уходят домой… мы все уйдем домой.
Кропинский в ответ молчал и думал, что робкая надежда придаст Гефелю сил.
Сегодня Гефель с самого утра был охвачен необычным волнением. В коридоре карцера стояла мертвая тишина. Не открывалась ни одна камера, не было слышно шума, который обычно поднимал Мандрил. Время подъема прошло. Оба друга уже давно стояли лицом к двери. Настал час поверки в лагере. По-прежнему все было тихо. Час поверки истек. Гефель заволновался.
– Там что-то неладно! – прошептал он.
Забыв, что должен стоять на месте, он вдруг проковылял по камере и стал внимательно смотреть в высоко расположенное окошко. Кропинский испуганно зашептал:
– Встань на место, Андре! Если Мандрил видеть тебя у окна, он нас убить.
Гефель упрямо затряс головой:
– Не убьет! У нас же веревка на шее.
Тем не менее он возвратился и машинально занял привычное место. Он долго прислушивался, нервно глотал слюну, его острый кадык ходил вверх и вниз. На тощей шее билась жилка. Казалось, Гефель напряженно о чем-то думает. Затем он поплелся к двери и прижался к ней ухом.
– Брат, – умолял его Кропинский, – тебе надо идти сюда!..
Гефель вдруг испуганно уставился на Кропинского.
– Ушли! – еле выговорил он. – Все ушли!
С искаженным от ужаса лицом он выпрямился, вскинул руки и хотел было заколотить кулаками по двери, но подоспевший Кропинский оттащил его прочь. Гефель, пошатнувшись, упал в его объятия и забормотал:
– Нас забыли!.. Мы одни на свете!.. Теперь нам надо удавиться!
Кропинский, прижав его к себе, успокаивал, но Гефель словно помешался. Он высвободился, дернул за веревку, отчего петля затянулась, и закричал:
– Удавиться… удавиться!..
В отчаянии Кропинский зажал ему рот рукой, и крик захлебнулся. Гефель сопротивлялся с неожиданной силой. Ему удалось отбросить руку Кропинского, и крик снова прорвался резким трубным звуком. Несчастный вырывался, а Кропинский пытался зажать ему рот. То и дело сквозь хрип раздавались громкие крики, Гефель отчаянно бился в обхвативших его руках. Внезапно отворилась дверь, и в камеру вошел Мандрил, за ним – тенью – бледный, тихий Фёрсте.
