Это указание шло от Бохова и Богорского: у них не было времени созывать ИЛК. Руководители вызывали членов своих групп поодиночке на короткую прогулку между бараками или уединялись с ними в уголке спального помещения.
– Хочешь идти?
Молчание, сжатые губы, мысли, тенью скользнувшие вдаль, туда, где жена, дети, мать… или девушка… наконец – кивок или покачивание головой. Некоторые сразу давали решительный ответ – для них не существовало той дали, которую предварительно можно было бы ощупать мыслью.
– Конечно, пойду.
И они добровольно шли на смерть…
Когда Бохов и Богорский после недолгой встречи собирались уже разойтись, Бохов задержал друга.
– Скажи мне правду, Леонид, это ты унес ребенка? Скажи правду?
– Почему ты спрашиваешь? Я сказал тебе правду и говорю еще раз: я не уносил ребенка.
– Это мог быть только один из нас.
Богорский согласно кивнул.
– А ты знаешь, где находится ребенок?
– Откуда я знать, не я его уносить.
Бохов вздохнул. Он не верил Богорскому.
– Ребенка спрятал ты и никто другой. Почему ты не говоришь мне правду?
Богорский огорченно пожал плечами, глядя на недоверчивого товарища.
– Если ты мне не веришь, что ж! Я ведь не могу тебя заставить.
На этом они расстались.
К общему удивлению, вечером после долгого перерыва по радиосети вновь была передана сводка командования немецких вооруженных сил. Швааль распорядился об этом еще днем, когда обсуждал с Камлотом вопрос об отправке этапа.
– Вы все еще намерены эвакуировать лагерь, штандартенфюрер?
Швааль, судорожно сплетя за спиной руки, обошел вокруг стола и не ответил Камлоту.
– Взгляните, черт возьми, на линию фронта! С вашим педантизмом вы еще всех нас отправите в пекло. Мы только теряем время.
– У
Камлот сухо рассмеялся.
– Надолго ли?
Одутловатое лицо Швааля расплылось, как тесто.
– Не отравляйте и вы мне жизнь! Завтра отправите десять тысяч в Дахау, и баста!
Камлот опять рассмеялся.
– Дахаутцы встретят нас с распростертыми объятиями! А может, они как раз сами уводят свой лагерь и, может, в направлении Бухенвальда? Что за нелепый хоровод!.. Расстреляйте весь сброд здесь, избавьтесь от него сразу!
Швааль готов был вспылить. Он замахал руками на Камлота, затем опять принялся бегать вокруг стола.
– Вы же разумный человек, Камлот. Неужели вы еще полагаетесь на свои части? Это уже не прежняя марка, туда затесалось немало отребья.
– Мне достаточно приказать! – хвастливо заявил Камлот.
Лицо Швааля расплылось в ухмылке.
– Вы так считаете? На мой взгляд, картина несколько иная. Клуттиг с моего ведома приказал вашим проводникам собак разыскать тех сорок шесть негодяев. Они не нашли ни одного!
– Потому что не могли найти.
– Или не захотели… Возможно, я знаю ваших молодцов лучше, чем вы сами… Война проиграна. Не так ли? – Швааль остановился перед Камлотом. – Мы пиликаем на последней струне. Не так ли?.. Кто проигрывает, становится осторожным, будь он генерал или солдат. Может быть, я выражаюсь недостаточно ясно?
Камлот отказывался признать неприятную истину.
– Дайте нам немного отойти от лагеря, и мои молодцы начнут палить, как по зайцам.
Швааль мгновенно ткнул в пространство пальцем, как бы подхватывая на лету это заверение.
– Вот это совсем другое дело!.. Но здесь, в мышеловке, мой дорогой…
– О чем вы только не подумаете!
– Я думаю о многом, – с тщеславием полководца ответил Швааль. – Например… – Он подошел к телефону и велел Райнеботу огласить в лагере последнюю военную сводку. – Кто проигрывает, – повторил он затем, – становится осторожным. Это относится и к тем, за проволокой. Когда они услышат, что мы сдерживаем американцев, барометр упадет, и завтра утром они пойдут за ворота, как барашки.
С огромным вниманием слушали в бараках военную сводку. Она подействовала на людей так, как того и ожидал Швааль.
