– Мне тоже бывает страшно, товарищи, – промолвил Богорский, – но мы не должны терять веру. Пока что Гефель выдержал пытки! Кто дал нам право сомневаться в нем? Разве тем самым мы не сомневаемся в самих себе? Опасность не столько в Гефеле и польском товарище, сколько в фашистах. От Кюстрина и Данцига до Бреславля Красная армия все дальше и дальше гонит фашистов. Второй фронт продвинулся уже до Франкфурта. – Богорский сделал охватывающее движение руками и свел кулаки. – Вот, товарищи, как это выглядит, – сказал он со сдержанной силой. – Чем ближе видят фашисты свой конец, тем больше они звереют – и Гитлер, и Швааль с Клуттигом. Они хотят нас уничтожить, и мы это знаем. Поэтому мы должны противопоставить им нашу тайную силу. Пока мы будем крепки, как Гефель и Кропинский… Да, да, – воскликнул Богорский, воодушевляясь, – их не сломят! Пока мы будем держаться, как они, фашисты не доберутся до нас, они будут чувствовать нашу силу. Пусть ищут, они ничего не найдут. Ни единого патрона, ни единого человека! – В его сжатых кулаках, лежавших булыжниками на коленях, чувствовалась мощь. – Фашисты, – продолжал он более спокойно, – наголо остригли нас, отняли у нас имя и лицо. Дали нам номера, сняли нашу одежду и нарядили в полосатое рядно. – Он дернул свою полосатую куртку. – Мы для них прилежные рабочие пчелки, строим им дома, разбиваем сады. Ж-ж-ж-ж! Каждая пчелка – полосатая. Я похож на тебя, а ты на меня. – Он разжал и снова сжал кулаки. – Харашо, – прошептал он со скрытой угрозой, – но у каждой пчелы есть жало. Ж-ж-ж-ж! Пусть-ка Клуттиг попробует сунуть руку в наш улей… Мы все одинаковы, как две капли воды… Как хорошо, что они отняли у нас лица и сделали полосатыми, это хорошо! Вы понимаете, товарищи? – Богорский нежно погладил ненавистную куртку, откинулся назад и закрыл глаза.
Бохова речь Богорского смутила. Он, с его суховатым характером, не был способен говорить о суровых вещах с чувством. Образные слова Богорского впечатляли. Лица слушателей просветлели.
На этот раз не было вынесено никакого решения, да этого и не требовалось. Каждый принял его сам для себя. Но когда собрались расходиться, Прибула предложил возложить на кого-нибудь ответственность за безопасность ребенка.
– Не нужно, – сухо заявил Бохов, – я беру это на себя… А ты, – обратился он к Риоману, – если найдешь, чем покормить малыша, перешли Кремеру, он позаботится.
– Oui, oui[8], – закивал француз.
Выбирались поодиночке, через интервалы и, выйдя из барака, смешивались с другими заключенными, которые сновали по темной дороге в лазарет и обратно, пока не раздавался свисток лагерного старосты.
Гортензия была готова к отъезду. Она все продумала, вплоть до вида транспорта. У Цвайлинга не было машины, зато она была у Клуттига. Гортензия давно носилась с мыслью закрепить за собой бравого гауптштурмфюрера, уж тогда бы он не отказался прихватить ее багаж. Вообще это был мужчина совсем другого сорта, чем ее растяпа-муженек. Иногда на так называемых «товарищеских вечерах» Клуттиг приглашал ее потанцевать. Женский инстинкт подсказывал Гортензии, что гауптштурмфюрер млеет, обнимая ее пышную фигуру, и она, танцуя, охотно льнула к нему. Большего между ними не было. Клуттиг жил один. Он уже несколько лет назад развелся с женой.
В отличие от многих за ним не водилось никаких «историй с бабами». Это еще более поднимало его в глазах Гортензии. Ей от природы были чужды страсти, она была флегматична и ленива в своих чувствах. Сыграло свою роль и разочарование в семейной жизни.
Однажды вечером (Цвайлинг еще не вернулся домой) Гортензия стояла в спальне перед зеркалом и, скучая, разглядывала себя. Она боролась с искушением зайти к Клуттигу. Ведь все не так просто: между ним и ее мужем значительная разница в ранге. Разница в ранге? Гортензия презрительно надула губы. Этому скоро будет конец. Через некоторое время Цвайлинг опять станет тем, кем был раньше, то есть никем. А Клуттиг? Гортензия равнодушно вздернула плечи. Она знала, что до войны Клуттиг был хозяином плиссировочной мастерской. Во всяком случае, он мужчина! Забота о багаже перевесила все сомнения. И Гортензия решила навестить Клуттига. Она критически оглядела себя в зеркале.
Блузка ей не понравилась, и Гортензия сменила ее на пуловер, который плотно облегал ее и особенно волнующе подчеркивал формы. Поглаживая груди, она вертелась перед зеркалом и болтала сама с собой: «Чего только не сделаешь, чтобы вывезти какое-то барахло! Жаль, что нельзя прихватить чудесную мебель».
Клуттиг был дома. Он занимал на территории комендатуры отдельный домик. Увидев Гортензию, он удивился и пригласил ее в комнату. Она опустилась на стул, забыв снять пальто:
– Я только насчет вещей, ведь у Готхольда нет машины.
Клуттиг недоуменно моргал. Гортензия смиренно сложила руки на коленях и сделала умоляющие глаза.
– Не возьмете ли вы наши вещи в машину? Всего два-три чемодана и пакеты…
– Куда это? – выпалил Клуттиг.
Гортензия растерянно пожала плечами. Наконец Клуттиг понял. Он что-то проворчал, засунул руки в карманы и принялся расхаживать по комнате.
