– Из ошибки вырастает вина, – мрачно заметил он.
Кодичека вдруг прорвало.
– К черту Гефеля, – сердито воскликнул он, – к черту этого ребенка!
Прибула встрепенулся.
– Гефель и товарищ из Полыни в карцере, – жарким шепотом заговорил он, – а ты кричать «к черту»? Немец и поляк защищать малое польское дитя, а ты говорить «к черту»! Ступай к черту сам!
Его побелевшие губы дрожали от гнева. Ван Дален схватил Прибулу за руку. Молодой поляк отбросил руку голландца, в глазах загорелась вражда.
И тут произошло нечто удивительное: вдруг засмеялся Богорский. Он смеялся тихо, и плечи его вздрагивали. Этот смех так резко контрастировал с накалившейся атмосферой, что все с испугом уставились на русского. А он распростер над ними руки и с шутливой горечью воскликнул:
– Какие мы, однако, весельчаки! – Он хотел сказать – «смешные люди», но не нашел нужного немецкого слова.
И вдруг лицо его преобразилось. Лоб нахмурился, глаза гневно сверкнули, он резко взмахнул кулаком.
– Но мы не весельчаки, мы коммунисты! – Он на своем родном языке обрушился на участников собрания. То, что он заговорил по-русски, поразило его самого – ведь никто его не понимал, – и он, оборвав себя на полуслове, продолжал на ломаном немецком языке: – Ошибки, вина, брань по адресу ребенка и товарищей! Разве так коммунисты обсуждают опасное положение? Должна ли обстановка командовать нами? Не достойнее ли коммунистам самим стать хозяевами положения? – Он помолчал, остывая от гнева, и закончил уже спокойнее: – Ну, харашо, где-то в лагере спрятан ребенок, неужели от этого все потеряли голову…
Прибула пожелал знать, где теперь находится ребенок.
– Он в шестьдесят первом блоке Малого лагеря, – ответил Богорский. – Не беспокойтесь, – поспешно добавил он, – его устроили хорошо… – Он оглядел сидевших. – А в сущности, не наше ли это общее дитя, раз из-за него двум товарищам пришлось сесть в карцер?.. Не обязан ли ИЛК взять его под свою защиту? – Богорский улыбнулся. – А сейчас самое важное – добыть ребенку приличную еду. – Прищурив один глаз, он взглянул на Риомана. Повар-француз понял его и, рассмеявшись, закивал головой. Богорский тоже засмеялся. – Харашо, – произнес он по-русски. – Мальчик это или девочка?
Бохов, к которому был обращен вопрос, угрюмо ответил:
– Не знаю.
Богорский подбоченился и с наигранным удивлением воскликнул:
– У нас ребенок, а мы даже не знаем, мальчишка это или девчонка!
Эта фраза рассмешила всех, понуренные головы поднялись. У Богорского стало легче на сердце. Товарищи явно ожили и принялись обсуждать, как помочь Гефелю и Кропинскому.
Предлагались отчаянно смелые планы – от насильственного освобождения до восстания, но их пришлось отбросить. В конце концов, пришли к выводу, что вырвать товарищей из когтей Мандрила невозможно. Бохов сразу смекнул, что странное выступление Богорского было лишь средством преодолеть ту подавленность, жертвой которой стал ведь и сам Бохов. Его мрачное настроение развеялось, он энергично принялся отговаривать товарищей от необдуманных планов. Он сказал, что есть только одна возможность спасти арестованных, правда маловероятная, и предложил обсудить принятое им с Кремером решение использовать Цвайлинга.
– Вы скажете – акт отчаяния? Но разве есть иной путь?
Члены ИЛКа одобряли эту попытку, однако вновь и вновь высказывали опасения. Что, если Гефель не устоит?.. Богорский решительно пресек никчемные вопросы.
– Ничего не надо делать, ровно ничего! – резко повторял он. – Но, может, кто-то все же хочет отправиться с этапом?
Если прежде вопрос Бохова товарищи встретили растерянным молчанием, то теперь они возмутились. Никто не хотел покидать лагерь, все хотели остаться.
– Харашо, – кивнул Богорский.
Он и сам не верил в серьезность предложения Бохова, догадываясь, что тот сделал его лишь потому, что раскаивался в своей вине. Но депрессию удалось преодолеть. И если сегодняшняя встреча не дала иного результата, она все же принесла большую пользу. Прежде всего нужно было убить страх, это был самый опасный противник.
