– А мы торчим посредине, – горестно улыбнулся Бохов и вздохнул. – Сколько событий сошлось разом! Надо сегодня же вечером созвать ИЛК… Мы не можем вдвоем решать за всех. – Он снова сел на скамейку. – Вот попадает в лагерь этакая кроха… Да, да, знаю, Леонид, знаю… Я не в этом смысле. Но ты все-таки подумай: сначала отправляют в карцер Гефеля с Кропинским.
Богорский слушал молча – пусть Бохов отведет душу.
– Все связано с ребенком, Леонид, с ребенком! – продолжал Бохов. – Пока его не нашли, и Гефель будет стойким, и Кропинский, и те десять. Но если найдут?.. Сам знаешь, что тогда будет. Это старая истина! Мысль о ребенке придавала сил Гефелю. Стоит им показать ребенка Гефелю: «Вот он, а теперь выкладывай!» – у Гефеля лопнут нервы, поверь мне… И что тогда? Что? – Бохов сжал руками виски. – Многие, слишком многие знают о ребенке. Вот в чем опасность! Но тут уж ничего не изменить, – устало произнес он. – Мы встряли в это дело и останавливаться нельзя… – Бохов застегнул пальто и уже деловым тоном добавил: – Сегодня вечером созову ИЛК. – Он собрался уходить, но задержался и сказал с горечью: – Даже встречаться стало опасно. Но мы больше не можем оглядываться.
Они молча пожали друг другу руки.
Оставшись один, Богорский еще долго ломал себе голову в поисках выхода. Слишком многие знали о ребенке. Это создавало серьезную опасность! Цепочка тех, кто так или иначе соприкасался с ребенком, дотянулась уже до Цидковского. Эту цепочку следовало оборвать. Нужно было защитить товарищей от них самих. «Оборвать цепочку, – думал Богорский, – но как?»
Прошло более часа после ухода Пиппига, Розе по-прежнему сидел, согнувшись, на табурете. Еще немного, и настанет его черед.
– Розе, на допрос!
Розе обуял дикий страх. Он представил себе, как стоит лицом к лицу с гестаповцем.
«Господин комиссар, ведь я самый безобидный человек. Я выполнял свою работу, и больше ничего», – шептал Розе.
Ему захотелось, чтобы воображаемый комиссар спросил:
«Давно ли вы в лагере?»
«Восемь лет, господин комиссар».
«Восемь лет! Как вы только выдержали?»
«Тяжелое было время, – с увлечением рассказывал Розе. – Вы знаете, господин комиссар, восемь лет назад лагерь еще не был таким, как сейчас. Когда я в полицейской тюрьме впервые услышал название Бухенвальд, мне это показалось смешным. Бухенвальд[9]… Это звучало так… Не знаю, почему, но я подумал тогда, что попаду в живописный, опрятный лагерь, симпатичные люди займутся моим перевоспитанием, и месяца через три-четыре, глядишь, отправят домой…»
Розе умолк и уставился в пол. Он вспомнил, как восемь лет назад его с партией заключенных привезли на веймарский вокзал. Когда они вышли из вагона, последнего в составе, их принял эсэсовский конвой. В памяти всплыли отдельные картины… Люди, стоявшие поодаль на перроне, смотрели на арестантов. Смотрели молча и враждебно. Так же враждебно и безмолвно держались эсэсовцы. Незнакомая серо-зеленая форма. Каска, карабин и череп на черном поле. Конвоиры – молодые парни, не старше восемнадцати лет, но в них было что-то зловещее, опасное.
Заключенных посадили на грузовик с брезентовым верхом. На скамьях у кабины и у заднего борта уселись эсэсовцы, поставив карабины меж колен. Начальник конвоя перемахнул в кузов через поднятый борт и сурово предупредил: «Разговаривать запрещается. Кто станет болтать, получит в рыло. При попытке к бегству – стреляем без предупреждения. Поехали!»
Дорога шла в гору. Но вот машина остановилась, и молчаливые конвоиры вдруг превратились в дикую, ревущую орду. С грохотом упал задний борт, эсэсовцы вскочили со скамеек, прикладами столкнули заключенных на землю и загнали их в какой-то зеленый барак.
Розе вновь увидел перед собой длинный полутемный коридор с множеством дверей. Эсэсовцы бегали взад и вперед, гулко разносился грохот их сапог. Заключенные стали в ряд лицом к стене, сплетя руки на затылке. За их спинами бесновались эсэсовцы. То и дело раздавались окрики: «Чего столпились? Стоять прямо, сволочи!» И тут же пинок в спину, кулаком по затылку, лбом о стену…
Картины расплылись… Розе сидел на табурете, в голове была пустота. Мало-помалу опять нахлынули воспоминания, яркие и живые, словно все было вчера…
Лишь вечером заключенных вывели из политического отдела и погнали в лагерь. Розе видел себя среди толпы, шагавшей по размякшей глинистой дороге навстречу неизвестности. За ними топал шарфюрер. Показались деревянные сторожевые вышки, похожие на охотничьи. От вышки к вышке шел частокол из неошкуренных бревен, обвитых колючей проволокой, тянувшейся подобно нотным линейкам.
