Из будки вышел часовой в каске, в шинели до пят. Шаткая дверь уныло заскрипела на ржавых петлях. За нею открылась голая местность, в кромешном мраке не видно ни души. Лишь кое-где высились деревья, ветви которых, как вскинутые руки, вонзались в моросящую тьму, да торчали беспорядочно расставленные фонарные столбы. В красноватом свете лампочек, отбрасывавших на землю круги, поблескивал сочившийся влагой туман. Лоснилась жидкая грязь. Там и сям – черные пни, дощатые бараки… Все казалось оцепенелым, мертвым… «Бегом, сволочь!»
Подтянув штаны, они бежали по щиколотку в грязи. Спотыкались о камни, соскальзывали в ямы, беспомощно размахивая руками…
«Живее, черт бы вас драл!»
«Вот как это выглядело тогда, господин комиссар!.. А представляете себе, как мы первое время жили? Воды для мытья не было, ее едва хватало для кухни. Наши лохмотья никогда не просыхали. Такими же мокрыми, какими снимали их вечером, мы снова натягивали их утром… Едва отогревшись, опять вылезали на холод, господин комиссар… Все страдали поносом. За бараками находились вонючие нужники – ямы с переброшенной поверх доской. Бумага? Куда там… Нам было все равно… А хватало ли нам еды? Знаете ли вы об этом, господин комиссар? Я должен описать вам все подробно, а то вы не поймете…»
Вместо того чтобы «описывать», Розе снова погрузился в воспоминания.
В четыре часа утра раздавался пронзительный свисток старосты блока. Дневальные орали:
«Подъем!»
За окнами еще чернела ночь. В мутном свете дуговых фонарей грязь блестела, как озеро, и вязким тестом текла по дорогам между бараками. Призрачно клубился моросящий туман.
Кончалась ночь, а с ней и сон. На дворе чуть брезжил свет. Холодна, как лед, заскорузлая одежда, тверды, как кость, башмаки. Похлебав кофейного отвара, они шли в сырость, на холод! Кружка эрзац-кофе нередко была единственной пищей на весь день…
«Да, да, господин комиссар, – простонал Розе, подавленный тяжестью воспоминаний. – Пайку хлеба мы получали вечером и обычно тут же пожирали с похлебкой».
«Стройся на поверку!» Значит – вылезай опять в грязь и слякоть.
«Направо! Шагом марш!»
Хлюп, хлюп! Левой – правой, левой – правой…
«По дороге к плацу мы успевали промокнуть до костей. Резкий свет прожекторов словно разъедал глаза… Блокфюреры носились вокруг нас и считали. Грязь брызгала у них из-под ног, но они были в крепких сапогах!.. Поверке, казалось, не будет конца! У начальства что-то не сходилось. Опять одного недоставало».
«Дневальные – в лес, искать сбежавшего!» – раздавалась команда через громкоговоритель.
Из всех бараков выскакивали дневальные, староста – впереди…
Нет, нет, это был еще не Кремер. О таком старосте тогда и не мечтали. Тогдашний староста носил зеленый треугольник, он был уголовник-рецидивист, он давно уже околел, сукин сын…
Так вот, мы стояли и ждали, пока не найдут недостающего. Стояли и тупо смотрели перед собой. Стояли и спали стоя. Проходил час, а то и два. Куда ж это спрятался бедняга? Может, свалился в нужник и захлебнулся? Долго же придется выуживать его шестами…
А может, он стащил кусок хлеба и со страху повесился в лесу? Вы подумаете – неужели из-за такого махонького кусочка? Эх, что вы знаете!.. А теперь сыщите-ка его в темноте, когда столько деревьев…
Два часа… три часа…
Размокшие от дождя, мы стояли, втянув головы, и, наверное, были похожи на птиц марабу. Понемногу светало. Мы стояли, пялили глаза, спали. Голод начинал подло терзать кишки. Раздавался свистящий кашель и хрипы. Земля вокруг стоящих все больше покрывалась желто-зеленой слизью, иногда с примесью крови. Человек, как ты прекрасен…
Иной больше не мог выдержать. Он шатался, колени подгибались, соседи подхватывали его, и он, как мешок, повисал между нами. А иной валился без чувств, тогда его клали возле барака, сунув под голову свернутую куртку, чтобы хоть голова не лежала в грязи.
Прожекторы уже давно были выключены.
Изредка блокфюрер проходил по рядам. «Внимание!» – шелестел шепот от блока к блоку. Усталые кости выпрямлялись… «Смирно! Налево равняйся! На впереди стоящего равняйся!..» Как только блокфюрер уходил, тело снова расслаблялось.
Наконец откуда-то сзади донесся свисток. Ряды ожили. Нашли пропавшего. Оцепенелые скелеты задвигались, переступая ногами. Зачавкала грязь…
У кого-то застрял в грязи башмак. Балансируя на одной ноге, бедняга шарил рукой в грязи, вытаскивал крепко всосавшийся башмак и очищал его. Грязь плюхалась на землю, как коровья лепешка. Или как шоколадный пудинг!
Диким галопом орава эсэсовцев выбежала из лесу. Впереди – староста! Слава богу, беглеца нашли! Его волокли за ноги. Голова болталась и, как мяч, отскакивала от камней и пеньков. Был ли этот человек еще жив? Его положили, словно принесенного собакой зайца, к ногам коменданта. Счет сошелся.
«Рабочие команды, стройся!»
Ну, наконец-то! Оказывается, стояли не без пользы: два часа рабочего времени уже прошло. А теперь живо на работу. Запевай!
