Или:
Розе усмехается. Он мог бы часами рассказывать самому себе, как жилось тогда.
«Я работал в землекопной команде на водопроводной станции Веймара. Ай-ай-ай!.. Что там творилось! – Розе щелкает языком. – С горы вниз тянулся ров. Четыре метра в глубину, четыре в ширину. В него уложили напорный водопровод – гончарные трубы толщиной с человека.
Нам предстояло засыпать ров, всего-навсего. На первый взгляд работенка нетрудная. Но это только так кажется. Разрытая земля промерзла, стала твердой, как камень. Ее нужно было разрыхлять киркой. Ай-ай-ай, как она отбивала руки! Сначала вздувались пузыри, потом обнажалось мясо. А бросить нельзя! Намолотил – кидай лопатой! Молоти и кидай! Спину не разогнуть – точно косой по ней полоснули! Перевязать кровавые ладони? Нет, милый мой, в Бухенвальде есть только здоровые или мертвецы. А стать мертвецом проще всего. Когда на тебя набрасывается шарфюрер, ты начинаешь рыть изо всех сил! В пяти метрах стоят часовые. Молодые парни. Они скучают и зябнут, а у тебя по роже бежит пот и дождь, застилая глаза. Но есть кое-что похуже! Проклятый понос! Ты уже готов сорвать с себя штаны и, не сходя с места… Это запрещено. Ты должен отпроситься у часового и пройти в лес. Ха-ха-ха! В лес… Это значит – за запретную зону. Попробуй-ка! Тебя тут же пристрелят «за попытку к бегству». Вот и справь свои дела!.. А у тебя чуть не разрывается брюхо! И в последний миг уже все равно. Одна только мысль – облегчиться… Бросаешь кирку, ковыляешь через кучи земли к часовому, в спине тысяча иголок, шаркаешь перед мальчишкой: «Заключенный такой-то просит разрешить оправиться…» Если присядешь слишком близко к часовому, он подскочит к тебе и съездит прикладом по горбу:
«Свинья! Чего расселся перед носом?»
А если отойдешь на метр дальше, чем надо, то рванет с плеча карабин…»
Розе устало откинул голову назад. Это помогает, но только на миг, потом кровь опять стучит в висках. Розе вскакивает, размахивает руками.
«Все это я вам должен рассказать, господин комиссар! Я хочу, чтобы вы знали, через что я прошел. Одному богу известно, что вы теперь делаете с Пиппигом!.. Но я не имею к ребенку никакого отношения, прошу вас поверить…»
Дальше Розе фантазировать не пришлось. Звякнул ключ в дверях. Надзиратель протиснулся в камеру, волоча какой-то куль. Этим кулем был Пиппиг!
– Подержите его, – буркнул надзиратель Розе, который был уже готов кинуться в самый дальний угол.
Розе повиновался. Он подхватил Пиппига сзади под руки, а надзиратель в это время откинул койку. Они положили на нее Пиппига. Надзиратель взял пустой кувшин, принес воды и бросил Розе тряпку.
– Сами увидите, что нужно делать, – сказал он и вышел.
Пиппиг лежал с закрытыми глазами. Один глаз вытек. Из левого уха тянулась к шее коричневая застывшая струйка крови. Нос и распухший рот покрылись запекшейся кровью. Куртка разорвана, рубашка в клочьях.
У Розе дрожали руки. Со страхом, к которому примешивалось любопытство, он нагнулся над Пиппигом. У того подергивались веки. Изуродованное лицо скривилось в гримасу, которая, вероятно, должна была изображать улыбку. Розе застыл в ужасе. И вдруг Пиппиг заговорил – тихо, но пугающе ясным голосом:
– Оботри мне физию…
Розе смочил тряпку и непослушными руками вытер ему лицо.
Пиппиг осторожно стал отдирать рубашку, прилипшую к телу. Лишь теперь Розе увидел на его груди глубокие ожоги круглой формы.
– Это – сигарой, – пояснил Пиппиг, перехватив испуганный взгляд Розе. – Положи сюда тряпку, только хорошенько смочи! – Почувствовав холод, Пиппиг застонал. Он тяжело вздохнул и прохрипел: – Дай попить!
Розе огляделся, нашел в стенном шкафике алюминиевую кружку и наполнил ее. Обняв за спину Пиппига, он приподнял его, и тот жадно выпил все до дна. Понемногу Пиппиг как будто начал приходить в себя… Со вздохом облегчения он откинулся назад, напряженное лицо разгладилось. Неповрежденный глаз ему удалось открыть лишь наполовину. И, словно это было сейчас для него самым важным, Пиппиг начал исследовать пальцем рот. Нескольких зубов не хватало, многие шатались… Пиппиг презрительно махнул рукой: подумаешь – убыток!.. Затем снял с груди тряпку и протянул ее Розе.
