Розе, скрючившись, сидел на стуле, и Гай уже предвкушал успех. Он встал и принялся расхаживать по комнате. Казалось, он разговаривает сам
– Что делается у вас в лагере, меня не интересует, у меня свои заботы. Ваш Клуттиг – настоящий бюрократ. Является ко мне и умоляет: «Помоги! В лагере появился ребенок, он не зарегистрирован, а из-за этого не сходится список общего состава!» – Гай скрипуче рассмеялся. – Будто это имеет сейчас какое-нибудь значение?.. Дня через два-три сюда нагрянут американцы, и нам придется сматываться. Нам, а не вам! Ну и дурак же Пиппиг. За пять минут до звонка этот идиот рискует жизнью из-за такого пустяка!.. Ведь я мог его и убить. На что вы, собственно говоря, рассчитывали?
С Розе творилось нечто ужасное. То, о чем толковал душегуб, далеко выходило за рамки «сладких речей». Он, по-видимому, многое знал. Неужели Пиппиг в самом деле признался, а от него, Розе, это утаил? Может быть, и другие?.. Не успел Розе привести в порядок свои мысли, как Гай остановился перед ним и ободряюще похлопал по плечу.
– О чем вы, собственно, думали?
Розе по-прежнему сидел, не поднимая головы.
– Я к этому не имею никакого отношения, – тихо произнес он.
– Знаю! Пиппиг мне все рассказал, – заверил его Гай. – Но куда же вы запрятали козявку?
Розе молчал. Гай отошел к окну и забарабанил по стеклу пальцами. Взвесив все «за» и «против», он быстро принял решение. Подойдя к Розе, он с дружеским видом, но крепко взял его за куртку и приподнял. По бессильной податливости Розе гестаповец понял, что действует правильно. Тогда он вынул сигару изо рта, стряхнул пепел и как бы случайно сунул горящий кончик Розе под нос. Едкий жар опалил тому ноздри.
– Ну, будьте благоразумны, Розе, – отеческим тоном сказал Гай.
Розе посмотрел душегубу в глаза, они сверкали опасным блеском… Розе проглотил слюну. Вдруг он почувствовал, что хватка гестаповца ослабела. Гай похлопал его по плечу.
– У меня нет желания обойтись с вами так же, как с Пиппигом, я вообще делаю это неохотно. Но если вы меня принудите, уважаемый Розе… Я ведь только выполняю свой долг!
«Если он заметит, что я знаю хоть малость…» Розе не отрывал взгляда от душегуба.
– Так куда вы дели бедную козявку?
Розе заморгал. Он собрал все свое мужество.
– Я не знаю, – заикаясь, произнес он, уже видя перед глазами кулак душегуба.
Но Гай только вздохнул и огорченно развел руками.
– Ну что ж. Мне вас жаль. Ступайте в камеру и побеседуйте с Пиппигом. А мне придется ночью еще разок вас вызвать…
Было уже темно, когда надзиратель привел Розе в камеру. Пиппиг был без сознания. Надзиратель положил ему на лоб влажную тряпку и, выходя, проворчал, обращаясь к Розе:
– Смотрите, не делайте глупостей, хватит и того, что с этим…
Розе съежился на табурете. Казалось, несчастья всего мира сосредоточились здесь, в камере! Розе очень хотелось с кем-нибудь поговорить.
– Руди…
Пиппиг не шевелился, жаркое дыхание вырывалось из его груди.
– Руди…
Розе потряс его за плечо.
Больной застонал. Розе отвернулся и снова сел, сгорбившись, на табурет. Он остался наедине со своими думами!
Едкий дым сигары еще стоял у него в ноздрях, и на груди он ощущал страшную хватку душегуба. Тюремный холод, казалось, пробирался ему под кожу.
Зарешеченная лампочка на потолке бросала в камеру убогий красноватый свет.
Скоро настанет ночь…
Начальник лагеря созвал к себе весь штаб, и вечерняя поверка закончилась очень быстро. Клуттига не было, вместо него рапорт принимал вечно пьяный Вайзанг. Райнебот, вытянувшись перед первым помощником начальника лагеря, доложил о результатах поверки и тут же скомандовал:
– Разойдись!
Сегодня все шло быстро. Что-то неуловимое носилось в воздухе, и это чувствовали все заключенные. Подобно дымовой завесе, слух об эвакуации распространился по лагерю.
Аппельплац покидали как обычно. Блок за блоком, повернув налево, удалялись с площади строевым шагом. Как обычно, в узких проходах между бараками возникали заторы и давка. Как обычно, строевые колонны здесь распадались – каждый торопился в барак.
Только по некоторым мелочам было заметно, что не все шло по-заведенному. Комендант, начальник лагеря, блокфюреры не ждали, пока опустеет аппельплац, а поспешно исчезли за воротами. Часовые, в другое время лениво топавшие по настилу главной вышки, стояли сегодня у пулеметов. Подняв воротники шинелей, они глядели вслед растекавшейся толпе. На вышки со свистом налетал пронизывающий мартовский ветер.
Сразу же после поверки «прикомандированные», работавшие за зоной, как правило, до позднего вечера, возвратились в лагерь. Что-то носилось в воздухе!
В бараках шла обычная суета. Заключенные теснились у суповых бачков, дневальные равнодушно разливали жидкую похлебку, дребезжали миски. Люди, как всегда, тесно усаживались на скамьи за длинными столами, так что орудовать ложкой приходилось с трудом. Как всегда, после похлебки начинали отщипывать от оставленного на утро кусочка хлеба. И все-таки что-то переменилось.
