На самом деле полностью возвращаемыми были все же челомеевские ракеты: так его инженеры, чуть ли не самыми первыми в космической отрасли познакомившиеся с компьютерными системами управления, разработали и систему управления посадки этих ступеней «по-самолетному». И складные крылышки, которые тоже как раз у Человея впервые и были использованы, они весьма успешно применили. А у Янгеля и у самого Мишина возвращаемыми были только двигатели, но Василий Павлович мне по этому поводу все очень понятно разъяснил: сама-то ракета (то есть баки и скрепляющие эти баки вместе детальки) были относительно недорогими, их было проще новые сделать чем проводить дефектацию уже отлетавших, а вот двигатели — что у Косберга, что у Глушко — вышли очень дорогими.
То есть все это он мне рассказал уже во время заседания «правительственной комиссии», которую Николай Семенович распорядился мне возглавить («ты же, Светик, у нас одна с ракетным образованием, тебя эти конструктора обмануть не смогут»), и по результатам заседания я наметила программу окончательных испытаний ракеты во всех предложенных вариантах. Там единственной трудностью было лишь то, что «просто так» ракеты пускать было жалко, они же крайне недешевыми получились, а полезных нагрузок такого размера в СССР просто не было. То есть одна была, но ее пока еще доделать не успели — а затягивать испытания смысла точно не было.
Поэтому было принято «соломоново решение», только «с противоположным знаком»: ребенка решили не резать, а две части соединить вместе — и в конце сентября семьдесят восьмого года на орбиту подняли новый «базовый модуль» орбитальной станции вместе с двумя дополнительными секциями. Правда, все это было проделано «через одно заднее неприличное место»: дополнительные секции просто были к ракете прилеплены с помощью своеобразной «этажерки», к основному модулю будучи вообще не пристыкованными — и их теперь требовалось собрать в нечто целое. Я эту довольно непростую работу поручила провести «лучшему космонавту-пилоту Советского Союза», способному, по моему непререкаемому мнению, пристыковать что угодно к чему угодно. И никто против моего предложения даже не возражал. Но вот коварный Николай Семенович поручил мне «лично проконтролировать всю эту работу», и я — очевидно сдуру — согласилась. Ведь сидеть в удобном кресле и с важным видом поглядывать на телеэкраны, транслирующие картинку из космоса просто и приятно…
Но вообще программу запуска «станции в разборе» приняли еще в апреле, так что времени на подготовку — в том числе и работ по стыковке всех модулей новой станции — вполне хватило. А у меня не хватило умишка сообразить, что же Николай Семенович подразумевает под «личным контролем». А когда сообразила, было уже просто поздно дергаться — и шестого октября семьдесят восьмого года я снова с интересов разглядывала нашу родную планету через иллюминатор «Союза»: не иначе, как товарищ Патоличев на меня что-то все же затаил…
Откровенно говоря, лететь куда-то я вообще не собиралась, и когда Николай Семенович предложил мне «поруководить процессом на месте», я лишь из уважения к нему согласилась пройти новую проверку в ЦПК. Но тамошние врачи сказали, что со здоровьем у меня все в порядке, так что оставался вариант «испытать острый приступ тошноты» в невесомости — но я с удивлением поняла (при первом же полете на эту самую невесомость), что теперь организму она нравится. То если это было связано с возрастными изменениями, то ли организм вдруг вспомнил, как ему было тяжело таскать двойняшек, но вместо ожидаемой тошноты я почувствовала какую-то эйфорию — и подготовку к полету продолжила. Все равно имея в виду, что полечу уж точно не я.
