Тряхнув головой, я набрала в грудь побольше воздуха и вернулась в спальню, где преспокойно похрапывал Пит. Я все еще была измотана и жаждала поспать еще хотя б часок, но вихрь путаных мыслей в голове все равно не дал бы мне забыться. И я пошла в ванную на первом этаже, выкрутила там краны, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Однако, когда я опустилась в набранную воду и стала мыться, на ощупь кожа была нежной, саднила лишь местами.
Я думала о том, чтобы позвонить Джоанне, рассказать как было дело и спросить — насколько это все нормально, но тут же отбросила эту мысль, смущенная перспективой делиться подобными вещами с посторонними. И мне не нужно было чужое мнение о том, что я и сама уже начинала понимать. Все это было не нормально, и не могло считаться нормальным ни при каком раскладе. В лучшем случая я позволила себя отыметь охморенной версии Пита. В худшем — все это было частью самого Пита, его гибридной версией, которой он, осознанно или нет, дал над собой полную власть, и она объединяла в себе все то, чем Пит не являлся: ревность, чувство собственности, жестокость и желание унизить. Нужно было еще как следует обдумать и выяснить, отчего вместо того, чтобы напугать меня, встреча с этим Питом до чертиков меня возбудила, как будто его злобная версия потакала и моим темным желаниям. И осознание это пробудило то слишком хорошо знакомое чувство ненависти к себе, которое мне сейчас испытывать вовсе бы не хотелось.
Во всяком случае, я могла его остановить, сбить с него это упоение своей властью, но мне тогда казалось, что все у меня под контролем до такой степени, что я и думать забыла о страхе за свое благополучие. И я не могла никак проверить — не был ли контроль лишь ужасной иллюзией, которая заслонила от рациональной части моего сознания то, что я сразу должна была распознать. В этот момент поддерживать для себя миф о том, что Пит все еще является собой, что он цел и невредим, было для меня важнее собственной жизни, и по этой же причине я не замечала поначалу его приступов, когда он только вернулся в Двенадцатый. Мое сознание было затуманено любовью, потребностью в нем, страхом потери, и оттого я не могла разобрать что же на самом деле происходит.
***
Мне не хотелось, чтобы Пит узнал о синяках. Я припомнила еще один случай несколько месяцев назад, когда во время приступа он швырнул меня на пол и разбил мне лицо. Стоило ему увидеть следы того, что он наделал, и он отправился паковать вещи, собираясь от меня уйти. Он бы и впрямь съехал на квартиру над булочной, не приключись у меня из-за этого нервный срыв. И я была не готова пережить еще один подобный инцидент после того, что тогда пережила. Скрыть синяки на шее я решила, застегнувшись до самого горла, хотя в натопленной пекарне от этого было душновато.
В лихорадочном темпе дня я вскоре забыла, что мне нужно что-то скрывать, и это было даже забавно, потому что меня саму больше всего беспокоила отнюдь не шея и даже не грудь. Когда мы сели ужинать, оказалось, что сидеть-то мне как раз больнее всего. И я всячески старалась незаметно облегчить свои страдания, то и делом вскакивая с места под тем или иным предлогом. Но когда пришла пора смотреть телевизор, я так и ерзала на месте. Пит, как всегда наблюдательный, потянулся, чтобы сжать мое бедро, и его большая ладонь коснулась как раз больного места, пострадавшего минувшей ночью. Не готовая к такому, я так и подскочила на месте и не смогла сдержать короткого болезненного вздоха.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Да, я просто стукнулась там, куда ты сейчас дотронулся, — солгала я, и он мне поверил.
Но то, как я елозила на месте, не укрылось от его внимания, и когда он снова ко мне повернулся, взгляд его был уже пристальным и изучающим. И потом его лицо вдруг застыло, как будто он что-то для себя понял.
— Пойдем со мной наверх, — поднявшись с места, он взял меня за руку.
Мне ничего не оставалось, как только последовать за ним. Когда мы оказались в спальне, он стал расстегивать мою блузку. Я пыталась протестовать и обмахиваться, но он взял обе мои руки и стал их целовать.
— Китнисс, — прошептал он, лицо его исказилось отчаянием.
Как я могла устоять? И я позволила ему себя раздеть. Его глаза округлились, когда он увидел дорожку из укусов и засосов на моей коже. Он скользнул по ним взглядом, расстегивая ремень на моих брюках, и я вздрогнула, когда они соскользнули вниз. Отступив назад, он обозрел мое туловище, обошел меня по кругу, разглядывая мои бедра, следы укусов и синяки. И выражение боли на его лице меня просто уничтожило.
— Пит, это ничего… — начала я, но он посмотрел на меня таким горьким и решительным взглядом, что я умолкла.
— Нет, Китнисс, отнюдь! Я не помню, как я это сделал, — сказал он, запуская обе руки себе в волосы.
— Ты не помнишь прошлую ночь? — спросила я, запахивая блузку. — Когда я попросила тебя остановиться, ты взял себя в руки, снова стал собой.
Он нежно придерживал меня за плечи, но в его расширившихся глазах плескалась паника.
