– Я ни на что не намекаю, Иннокентий Аркадьевич. Я говорю, как есть: группа Лыкова не была готова к тем трудностям, с которыми им пришлось столкнуться. Единственным разумным решением в этой ситуации было повернуть назад. Отказаться от маршрута. Но политика, которую вы насаждали в те годы, ваши пламенные речи не допускали ничего подобного. Только подвиги! Только свершения! Вперёд – несмотря ни на что! Награждать вы умели щедро. А ещё вы замечательно умели переставать замечать тех, кто не оправдал ваших надежд. Такие люди для вас просто переставали существовать. Не то, что поощрений – у вас для них даже простого «здравствуй» больше не находилось. Разочаровать вас, не принести вожделенный кубок, не получить следующую категорию – это было самым страшным наказанием, какое можно представить. Разумеется, Лыков ни о чём подобном и думать не смел. Я не знаю, в какой момент он осознал, что явилось причиной трагедии. Вероятно, когда умерла Нинель Онищенко, которую действительно очень любил. Не знаю, сказал ли об этом вам. Но и без его слов – вы были лицом, официально ответственным. Это вы подписали Лыкову маршрут. Благословили на подвиг, не интересуясь ни уровнем подготовки группы, ни качеством снаряжения, ни прочей малозначительной ерундой. Вы не разбирались в лыжном туризме. Вообще! Ваша квалификация – водные маршруты. Но кого волнуют такие мелочи? Вас они совершенно точно не беспокоили. Вам, как и всегда, было нужно одно: результат.
Быстрицкий молчал. Он побледнел, стиснул зубы и смотрел невидящим взглядом на экран. Который так и продолжал показывать огромную снежную плиту.
Вован поставил указку перед собой. Оперся на неё обеими руками, как на трость.
– Знаете, Иннокентий Аркадьевич. У человеческой психики есть одно любопытное свойство – искать себе оправдания. Это сродни инстинкту самосохранения, психика таким образом огораживается от разрушений. Не позволяет человеку грызть самого себя, бесконечно терзаться чувством вины. Вы понимали, что виноваты. Не могли не понимать. Но в глубине души вам очень хотелось оказаться не виноватым. Это из-за кого-то другого случилась трагедия, не из-за вас! И когда вам рассказали о словах Нинель, произнесённых в больнице, вы почувствовали ни с чем не сравнимое облегчение. «Гора Мертвецов не отпустит живых». Так вот оно что! Это не вы, это гора! Лыковцы нарушили табу, оскорбили духов, и из-за этого погибли! Лавина не просто так сошла там, где не могла сойти. Это было возмездие. Нечто, стоящее выше рациональных объяснений… Разумеется, говорить подобное вслух в те годы было не принято. Но суеверия существовали всегда, тяга человека к страшным сказкам неистребима. А уж если эти сказки ещё и под официальным запретом, тяга усиливается многократно, и семена падают на исключительно благодатную почву. Верно? – Вован вдруг резко повернулся к шаманке. – Какой бескрайнее поле открылось вдруг перед вашим дедом! Какие замечательные перспективы.
– Что-о?! – шаманка вскочила со стула. – О чём вы?!
– Вы прекрасно знаете, о чём. Богом забытый вымирающий посёлок, который на карте-то не найдёшь, вдруг оказался в центре внимания. Слух о проклятии горы Мертвецов передавали из уст в уста. Ваше капище, ваши идолы – над которыми ещё неделю назад могли потешаться малыши в детсаду – в одночасье обрели иной статус. И всё бы ничего, но погибли не все, кто оскорбил идолов. Трое лыковцев ухитрились выжить. И ситуацию решено было исправить. – Вован навалился на указку. Обращаясь будто бы ко всем, но глядя в лицо шаманке, отчеканил: – Я официально заявляю: Лыков, Сердюков и Морозов погибли не в результате несчастного случая. Они совершили самоубийство – так же, как несколькими днями ранее это сделал Григорий Маврин. Ваш дед, уважаемая Евья – шаман, как и вы. А шаманы издревле славятся умением изготавливать психотропные вещества. Самые разнообразные; такие, до каких ни в одной современной лаборатории не додумались. Именно такое вещество заставило тех, кто выжил, совершить самоубийства.
– Ещё чего придумаешь?! – выкрикнула шаманка. С неё вдруг разом слетели надменность и величавость. На Вована орала разъярённая базарная баба. – Их погубили духи! Проклятие горы!
– Вот как? – Вован вдруг отшвырнул указку в угол. Насмешливо упёр руки в бока. – Интересно, а если я оскорблю духов? Меня они тоже покарают? Или проклятие действует избирательно, не на всех?
– Ты уже их оскорбил! Ты не смеешь так говорить со мной! Не смеешь обвинять моего деда в том, что он не совершал!
– Да что вы? Не смею? – Вован вдруг расхохотался. – А что же я сейчас делаю? – Он обвёл весёлым взглядом людей, сидящих на стульях. – По-моему, именно смею! А?
Ответом была тишина. На Вована смотрели изумлённо. Слишком уж разительно изменилось поведение.
– Ну… В целом, да, – пробормотал турист.
Он был единственным, кто решился подать голос.
Вован снова расхохотался – так, словно турист сказал что-то необычайно забавное. Крикнул:
– Слышали?! Я смею! Смею! И вот так – смею! И так!
