Ма пошла в кухню и с усилием подняла в углу кусок пола. Под ним виднелась крышка люка, за нею – темный провал подземного хода. Ма нажала кнопку, и слабый свет далекой лампы осветил путь.
– Все готово? – спросила Мэй.
– Этот ход выведет вас за пределы миссии, а там… – сказала Ма и улыбнулась, – там вы уже будете у своих.
– Тан Кэ, У Дэ! – командовала Мэй. – Помогите спустить раненую в подземный ход.
Ма в нерешительности остановилась.
– А где У Вэй? – негромко проговорила сна.
– У Вэй с товарищем Сяо Фын-ин отступают вместе с гоминдановцами. Они сохранили свое инкогнито. Сказав, что едва спаслись от нашей мести, они смогут быть нашими разведчиками в стане врагов.
При имени Сяо, которую подпольщики знали как изменницу, раздались возгласы удивления.
– Быстрее, быстрее, товарищи!.. – торопила Мэй.
Через несколько минут люк был поставлен на место, и в кухне воцарилась темнота. За стенами дома продолжала грохотать буря все нарастающей канонады: НОА громила чанкайшистский гарнизон Тайюани.
Мэй взяла Ма под руку, и они вышли в сад. На горизонте, там, где была Тайюань, небо горело заревом пожаров. На его фоне, колеблющемся, как раздуваемый ветром занавес, вспыхивали желтые отблески орудийных выстрелов и зеленовато-белые трассы угасающих ракет.
– Можно подумать, что это салют победы, – сказала Ма.
– А разве это не так? – спросила Мэй. – Это победа. Победа над последним очагом их сопротивления на нашем материке.
Только бы не заплакать, только бы не заплакать! Больше Цзинь Фын не думала ни о чем. Когда ее ударили по первому пальцу, все клетки ее маленького существа настолько переполнились болью, что, казалось, ничего страшнее уже не могло быть. Она закричала, но из-под ее крепко сжатых век не скатилось ни слезинки…
Палач бил молотком по пальцам девочки, а прыщавый рыжий иностранец наблюдал за этим делом, приготовив бумагу, чтобы записать ее показания. Цзинь Фын ничего не сказала. Рыжий хотел знать, с какими поручениями партизан ходила Цзинь Фын. К кому, куда, когда? И еще он хотел знать, где находятся в городе выходы из подземных галерей. Но Цзинь Фын словно и не слышала его вопросов, только думала: «Не плакать, не плакать!» Потом ее истязали еще и еще. Когда Цзинь Фын теряла сознание, ее поливали водой, втыкали иголку шприца с какой-то жидкостью, от которой девочка на несколько минут приходила в себя. И так продолжалось, пока ей не почудилось, будто комната, где ее пытали, залилась ярким-ярким светом и в комнату ворвались «красные кроты»: и командир с рукой, висящей на перевязи, и маленький начальник штаба, и высокий рябой начальник разведки, и радист. Цзинь Фын так ясно видела все морщинки на лице радиста со въевшейся в них копотью! На партизанах были новые ватники, а поверх ватников – крест-накрест пулеметные ленты. Совсем как нарисовано на плакате, висевшем над ее местом на кане в подземелье штаба. А когда командир «кротов» увидел Цзинь Фын, прикрученную ремнями к широкому деревянному столу, он бросился к ней и одним ударом ножа пересек путы. И ей стало так хорошо, как будто она сделалась легкой-легкой и понеслась куда-то. Она успела прошептать склонившемуся к ней командиру, что никого не выдала и ничего не сказала врагам. И что она не плакала. Честное слово, не плакала! Ведь «красные кроты» не плачут никогда… Последнее, что она видела: командир опустил на нее жаркое шелковое полотнище большого-большого красного знамени, закрывшее от нее весь мир…
Канонада была слышна и в глубоком подвале дома в центре Тайюани, где находился «следственный отдел» гоминдановской контрразведки.
Сидевший за столом рыжий иностранец приложил носовой платок к расковырянному прыщу и, страдальчески сморщившись, поглядел на появившееся на полотне крошечное пятнышко крови.
– Так вы, доктор, считаете, что девчонка не может говорить? – спросил он у стоявшего напротив стола маленького китайца в форме врача гоминдановской армии.
– Может быть, через неделю она и поправится, – неуверенно проговорил тот. – Ведь, в сущности, она еще ребенок.
– Вы шутник! Неделя! Через два-три дня на моем стуле будет сидеть какой-нибудь красный дьявол, если мы не заставим эту маленькую китайскую дрянь открыть нам, где находятся в городе выходы из катакомб.
Врач молча поклонился. Прыщавый иностранец ничего не мог прочесть на его лице и со злостью отшвырнул недокуренную сигарету.
– Мы должны заставить ее говорить!
Китаец сжал кулаки у груди и виновато проговорил:
– Для этого надо дать ей неделю на восстановление сил…
Тут до слуха рыжего докатились раскаты непрерывных разрывов, грохотавших над городом. Он обеспокоенно поднялся из-за стола:
– Слышите?.. В нашем распоряжении остаются считанные часы. Не время разводить тут лечебницы для партизан… Я доложу Баркли, что из-за вашей непредусмотрительности девчонка не дала нам никаких показаний…
