— До войны я служил начальником заставы в соседнем погранотряде, — сказал Копылов, снова взглянув на карту. — Пески там тоже глухие. Помню, прорвались контрабандисты и ушли, неизвестно куда. Случай, схожий с сегодняшним. И куда, вы думаете, они исчезли? Ушли на дальний колодец, чтобы отсидеться там. И когда мы решили, что им удалось ускользнуть обратно за кордон, они выползли. Хорошо, у меня на участке была боевая бригада содействия. Мне стало известно о появлении нарушителей, и мы их в скором времени задержали.
— Сейчас произошло подобное? — заволновался комендант.
— Не утверждаю, но иметь в виду такой вариант, считаю, следует. Нарушители бросили мешки с контрабандным товаром. Он представляет немалую ценность. Не в духе контрабандистов добровольно расставаться с капиталом. Они ведь стремятся к наживе. Люди они жадные, за копейку готовы и ближнего удавить. А тут большое добро оставили, не пожалели.
— Бросили, чтобы уйти от пограничников, — сказал комендант.
— И это верно. Но они могли рассуждать и так: «Нате вам наш товар, знайте, кто мы такие, с чем пришли».
— Для отвода глаз?
— Очень похоже на это.
— А жадность?
— Здесь все гораздо сложнее. Предположим, контрабандисты — это проводники, обеспечивают переход кому-то. Игра идет не по их замыслу. У того же, ради кого идут, цель добраться до города, выйти на железную дорогу. Но достичь цели желательно без шума, без следов, хвостов и тому подобного, что может повлечь в дальнейшем за собой известные затруднения.
— Как я понял, товарищ подполковник, требуется перекрыть пути к колодцам.
— Вы поняли мою мысль. Поскольку на вашем участке произошел прорыв, вам и колодцы прикрывать. Конечно, не одним, отряд поможет. Поэтому сажайте резервную заставу на машины.
— А как же здесь? Я ведь охраняю направление на комендатуру, — подал голос молчавший до сих пор капитан Рыжов.
— Пусть это вас не заботит. Ваш участок прикроем другими силами. Сейчас я согласую свое решение с начальником отряда. А вы пошлите посыльного в аул, попросите подъехать сюда башлыка, членов бригады содействия, посоветуемся с ними. Возможно, потребуется человек, хорошо знающий местность в районе колодцев. Произведите расчет личного состава, обеспечьте продовольствием на неделю. И еще одно важное условие — соблюдайте полнейшую секретность подготовки и цели выезда…
Так как отбой был объявлен для всех, Ивашкин тоже лег. Пограничники, недоспавшие ночью, намаявшиеся за день поиска в песках, уснули моментально. К Ивашкину сон не приходил, он прислушивался к похрапыванию товарищей и подумывал, не встать ли ему да не написать ли письмишко домой.
Неделя прошла, как получил письма от матери и Катюши, но так и не удосужился ответить. Матери-то писать просто — жив, здоров, все в порядке. Над посланием Катюше надо покумекать. Ивашкин попытался представить, чем занята в эти минуты Катюша. Может, по хозяйству что-то делает, забот немало. В его северном краю день длиннее, чем здесь, сейчас еще и солнышко не зашло. Вполне возможно, Катюша в огороде, грядки пропалывает. Или корову встречает из стада…
Ивашкин вздохнул. Чем дальше уходил день их расставания, тем острей чувствовал он свою привязанность к Катюше, больше тосковал по ней. И размышлял, как бы сказать об этом в своем письме, чтобы она поняла его состояние и ответила ему тем же.
Нет, ему не время сейчас валяться в постели, ночью он выспался, до нормального отбоя уйма времени. И строчки в уме сложились именно те, какие долго не приходили, но теперь обозначились.
Но самовольно не встанешь, а койка старшего сержанта Тагильцева пуста. Его нет, вызвал начальник заставы, и разрешение получить не у кого. Разве у дежурного по заставе? Но сержант Воронов, лишь Ивашкин заикнулся, отрубил:
— Отдыхай, Ивашкин. Помни: солдат спит, а служба идет.
— А если солдат пишет письмо, служба тоже идет? — пытаясь подладиться под его шутливый тон и расположить к себе, спросил Ивашкин.
— Ты это брось… номер твой не пройдет. Начальник заставы приказал: всем спать. Уловил?
Как не уловить. Остается ждать Тагильцева. Он не чета Воронову, не станет отделываться от просьб подчиненного смешками.
Скоро минет месяц, как Ивашкина перевели в отделение Тагильцева. Воронов, узнав, что Тагильцев сам обратился с просьбой к начальнику заставы перевести к нему солдата, с усмешкой сказал: «Бери, плакать не стану».
Может, этих обидных для Ивашкина слов Воронов и не говорил, слышать их не довелось, но ему все равно было не по себе, будто такой уж он плохой солдат.
Тагильцев повел себя иначе, чем прежний командир Ивашкина. Он не выставлял напоказ промахи солдата, если они случались в его службе, тем более, не вспоминал того, что было в прошлом. Ивашкин сразу понял: Тагильцев, похоже, взялся доказать, что прежний срыв в службе у солдата был случайным.