Ай да умница Ивашкин, нашел предлог. Старику посочувствовал, поди-ка, намотался, годы-то немолодые. А себя подстраховал — еще раз и окончательную проверку ему устроит.
Пошли рядом. Правда, старика между собой держали. Ивашкин моргнул Бубенчикову, чтоб на всякий случай присматривал.
По такыру идти было легко. И дорогу теперь искать не приходилось. Машина, на которой они ехали на днях сюда, раскрошила корочку сухого ила, а ветер сдул его. След, хотя и слабо заметный, все же остался.
Ивашкин прибавлял шагу. Мысленно он возвратился на колодец, в свое отделение, и думал о Тагильцеве, о том, как ему тяжело, и поэтому надо торопиться. Но тут старик начал отставать, и Бубенчиков сказал ему:
— Бабай, мы спешим, ты бы тоже пошевеливался.
— Может, он отощал. Двое суток в пустыне — не шутка, — высказал предположение Ивашкин.
Достав из кармана сухари, Бубенчиков предложил их старику. Но тот отрицательно покачал головой.
— Без воды не разгрызешь? Извини, воды нет.
Посмотрев на старика, он удивился неожиданно происшедшей с ним перемене. Лицо его почему-то посерело, словно на него пала тень. Из-под надвинутой на лоб папахи диковато поблескивали глаза.
«Что с ним? Не может быстро идти? Ну, ясно, не молодой. Отпустить его, что ли? — подумал Бубенчиков. — Надо Федьку спросить».
Но спросить ничего не успел. Широко расставив ноги, оскалив крупные желтые зубы, старик неожиданно занес над Ивашкиным свою тяжелую палку.
— Федька! — крикнул Бубенчиков.
Ивашкин обернулся, вскинул автомат и нажал на спуск. Пули веером сыпанули над головой старика, вышибли у него из рук палку.
— Ты чего… ты что задумал? — повторял Ивашкин, наступая на старика, а тот пятился, не сводил с него злого взгляда и молчал.
— Гад он ползучий, вот кто! — кричал Бубенчиков. — А я ему еще сухари предлагал.
— Обыщи его, да поскорее, — хмуро распорядился Ивашкин, не опуская автомата.
Действительно гад, иначе на назовешь. Оборотень. Поначалу улыбался, а тут… Ударь он палкой, убил бы.
Распахнув на нем чекмень, Бубенчиков нащупал за опояской узкий длинный нож.
— Как он эту секиру в ход не пустил, — дивился он длине и остроте кинжала. — Таким человека насквозь проткнуть — пустяк… Больше ничего нет.
— Давай — вперед! — Ивашкин двинул стволом автомата, показывая старику, куда идти.
Шагал тот еле-еле, и сколько солдаты не понукали его, резвости не прибавлялось. Километра через два сел как истукан и, вроде глухого, вовсе перестал реагировать на требования пограничников.
— Что же, на себе его переть? Нам и не поднять этакую колоду, — возмутился Бубенчиков.
— Связывай ему руки, да как следует, — приказал Ивашкин.
Бубенчиков снял со старика пестрый ситцевый пояс, завел ему тяжелые и, чувствовалось, сильные руки за спину, дважды перехлестнул и стянул тугим узлом.
Ивашкин отозвал его в сторонку, сказал:
— Значит, так… Ты останешься со стариком. Не давай ему вставать, пусть сидит. Стереги пуще глаза. Я побегу на колодец. Другого выхода у нас нет.
Бубенчиков не сразу нашелся, что ответить. Ивашкин понял его — оставаться один на один посреди пустыни с человеком, показавшим явно бандитскую хватку, было страшновато. Старик коварен, по-житейски более опытен, чем он, начинающий пограничник. Но другого выхода не было.
Ивашкин выгреб из кармана сухари, подал Бубенчикову. Это было все, чем он мог сейчас поддержать товарища.
— Как без воды быть? Солнце вон припекать начало, — растерянно проговорил Бубенчиков.
— Потерпи, Сережка. Самое большее, через час добегу до колодца. Стереги этого… — махнул рукой на старика и побежал.
Бубенчиков, наблюдая за стариком, косил глазом на удалявшегося Ивашкина. Скоро его фигура растворилась в струящемся над землей мареве.
Временами Ивашкину казалось, что он больше не сделает и шага, но, повинуясь чувству долга, продолжал и продолжал бежать. И сколь велика была его радость, когда увидел катившую ему навстречу машину. Разумнее было бы остановиться и подождать, но он, как заведенный, продолжал трусить ей навстречу.
Машина остановилась, подняв облако пыли. С подножки соскочил капитан Рыжов.
— Ивашкин, что случилось? Почему ты один?
Голос капитана показался слабым, Ивашкин едва расслышал его, может быть, уши заложило, потому что кровь суматошно стучала в висках.
— Товарищ капитан… — Ивашкину хотелось доложить четко, по-уставному, но его почему-то покачивало, земля уходила из-под ног, и он больше ничего не мог выговорить, достал из кармана донесение и отдал начальнику заставы.
Пробежав глазами записку, Рыжов ухватил Ивашкина за руку, подвел к кабине и подтолкнул на сиденье. Сам снова встал на подножку и машина, развернувшись, помчалась обратно. За несколько минут, пока ехали, Ивашкин отдышался, глотнул воды из фляжки, протянутой ему водителем, и коротко рассказал капитану о происшедшем за минувшую ночь.
— Говоришь, плохо Тагильцеву?
— Тяжко. Плечо-то простреляно, — подтвердил Ивашкин.
А когда капитан узнал о задержании подозрительного старика и о решении старшего наряда, похвалил:
— Правильно поступил, по обстановке.