Все последние дни у него не выходило из головы недавно полученное письмо от матери. Даже не само письмо, а заметка, вырезанная из областной газеты. Она-то и всколыхнула память, наполнила душу Ивашкина неизведанным до сего времени волнением, отчего сама служба на границе неожиданно обрела еще более глубокий смысл.
В газетной корреспонденции, под которой стояла фамилия незнакомого Ивашкину бывшего фронтовика, рассказывалось о его отце. Заметка была напечатана в День Победы, но мать почему-то прислала ее только сейчас. Читая ее, Ивашкин отчетливо видел отца живым, вспоминал его окающий говорок, почти физически ощущал жесткую, ласковую ладонь, гладившую его белесые вихры. Он представлял отца в часы краткого затишья между боями, в землянке у печурки, ведущим неторопливую беседу с товарищем, теперешним старшиной запаса, написавшим в газету. Разговор у них задушевный — о доме, женах и детях. Они мечтают вернуться к ним, заняться любимым делом, от которого оторвала их война. Разговор ведут два солдата, два друга, делившие последний сухарь, хлебавшие кашу из одного котелка, сворачивавшие цигарки из одного кисета. Ну совсем так, как у Ивашкина с Корневым или Бубенчиковым.
И вспомнил Ивашкин себя подростком, когда расставался с отцом. Что он говорил тогда своему Федяньке? Наверное, просил помогать матери. А если, не дай бог, отцу не суждено возвратиться домой — война, она ведь не щадит никого, все может случиться — чтобы вырос он хорошим человеком, старательным тружеником. И когда придет пора стать солдатом, чтобы был верным сыном своей Родины, берег ее пуще глаза, служил на совесть.
Пожалуй, тогда, мальчишкой, Ивашкин не очень-то вникал в смысл этой отцовской заповеди. Ему было нестерпимо горько и грустно расставаться с отцом: скорее эти чувства наполняли его сердце. Отца в колхозе уважали за хорошую работу и отзывчивость. Портрет его поместили на доску Почета. Проходя мимо нее, Ивашкин всякий раз не мог сдержать улыбки. Отец на карточке выглядел очень строгим, а на самом деле был добрым. И смелым. Как-то случился в деревне пожар, так отец кинулся в горящую избу и вынес оттуда двоих ребятишек… Ивашкину, конечно же, в поступках и делах хотелось походить на отца. А сейчас это желание всколыхнулось в нем с особенной остротой: сын-солдат будет стараться во всем следовать примеру отца-солдата, который погиб в бою, как говорилось в заметке, «отвагой своей вселив уверенность в товарищей».
В одной из атак, рассказывал старшина запаса, произошла заминка: очень хлесток и густ оказался огонь противника. Отец поднялся первым, кинул гранаты во вражеский окоп. За ним поднялся взвод и опрокинул фашистов, двинулся вперед. Только отцу не суждено было идти дальше по дорогам войны, встретить Победу и вернуться домой…
При чтении этих строк у Ивашкина помимо его воли на глаза наплывал туман. Но он не давал воли слезам. Он был уже не тем парнишкой, каким расставался с отцом, а пограничником, уже имеющим кое-какой опыт. И даже понюхавшим пороху. Ведь на колодце, когда они с Корневым бежали к Тагильцеву, бандиты стреляли по ним…
Когда Корнев прочитал газетную заметку, то задумался на некоторое время, а потом высказался, как обычно, коротко:
— Вот видишь, Федя… батька твой указал тебе точный ориентир. Держись его, и в жизни у тебя все будет ладиться, как надо.
Потекли сутки за сутками. Служба в ночных и дневных пограничных нарядах, занятия по боевой и политической подготовке, политинформации занимали все время. Ивашкин выходил на границу с начальником заставы, с Корневым, с другими пограничниками, кто служил здесь уже не один год. К удивлению своему он довольно быстро и основательно познакомился с участком, с его дозорными тропами, вьющимися среди густых зарослей. Может, этому способствовали имеющиеся на участке приметы, по которым всегда можно безошибочно выйти в нужную точку. Это и старая арча, толстый корявый ствол которой надежно укрепился на склоне крутого холма. Или выступ скалы, напоминавший голову верблюда. А то еще три огромных валуна, будто специально сдвинутых кем-то в одно место. Солдаты окрестили их «тремя братьями». Под этим названием они и значатся на всех планах и схемах.
А на границе пока было спокойно. Со дня прибытия резерва на участке заставы не произошло ни одной попытки нарушить границу.
— На той стороне тоже не дураки, — рассудил Корнев, когда Ивашкин спросил его об этом. — Как бы мы свои действия по повышенной готовности ни маскировали, они все же что-то учуяли, затаились. Но это до поры, до времени. Нам ухо надо востро держать. Ты это, Федя, учти и будь как курок на взводе…