Воздавая должное искусству хлебопека, солдаты проворно управлялись с ломтями. Тагильцев взял ломоть, подержал его на ладони, потянул носом.
— Замечательно… пахнет хлеб. Даже голова кружится от этого запаха, — негромко, с расстановкой проговорил он, и пограничники заметили, как взгляд его стал задумчив и как бы обратился внутрь.
Старший сержант посидел с минуту и отложил ломоть в сторону.
— Замечаю я такую вещь… товарищ старший сержант, — сказал Герасимов, подливая в свою кружку чай. — Вы совсем мало кушаете хлеба. Почему? Извините меня за такой вопрос. Но ведь хлеб — это сила…
Снова положив ломоть на ладонь, Тагильцев долго глядел на него.
— Хлеб. Хлебушко, — сказал он очень проникновенно и уважительно и задумался, словно колеблясь, следует ли сейчас открывать товарищам то, к чему неожиданно возвратила его память и, наконец, продолжил, скупо роняя слова. — Вот тут Герасимов вопрос мне задал… Наша семья ленинградскую блокаду пережила… Отец был на фронте, я, одиннадцатилетний парнишка, за старшего мужчину в доме. На завод пошел, ящики для снарядов сколачивал. Известно, на работающего тогда полагалось двести пятьдесят граммов хлеба, на прочих — сто двадцать пять. Да и тот, одно название, настоящей муки капелька, а больше примесей…
Затихли пограничники, перестали стучать ложками. Повар-хлебопек, сдвинув набок высокий белый колпак, выставился из кухни в раздаточное окно, подперев подбородок кулаком, не мигая глядел на старшего сержанта. Захваченный общим настроением взволнованности и внимания к Тагильцеву, Ивашкин думал о том, что все, кто жил в ту пору в Ленинграде — герои. Фашистам отпор давали, оружие для фронта производили, холод и голод переносили. Помнится, в их северную область тоже приехали вывезенные из окруженного врагом города люди. Больше было детей. Всем, чем могли, старались помочь им земляки Ивашкина. Продуктами делились, теплые вещи отдавали, комнаты уступали.
— Пришел я как-то со смены, которая длилась полсуток, — продолжал свой рассказ Тагильцев. — А в заледенелой квартире мать больная, сестренка младшая, кожа да кости с голодухи. Мама говорит, Володя, поспеши за пайком… А какое поспеши, если еле ноги тащил по заснеженной улице. Был декабрь сорок первого… очень тяжелый месяц. Шел я, и мерещился мне хлеб. Не тот, который я должен был получить по карточкам, а большая белая булка. Довоенная. Похожая на ту, что наш хлебопек сегодня нам преподнес. Запашистая, с поджаристой корочкой. Ну… а в машину, которая везла хлеб на наш раздаточный пункт, угодил тяжелый снаряд. Вернулся я домой с пустыми руками. Не дождалась меня сестренка. Теперь заканчивала бы десятый класс…
Тагильцев умолк. И пограничники молчали.
— Так… товарищ старший сержант, — наконец нарушил тишину Герасимов. — То тяжкое время давно миновало. Оно никогда больше не повторится.
Заговорили все враз. Вспоминали военные годы и не менее трудные первые послевоенные, в которые многим, как Ивашкину, пришлось оставить школу и пойти работать. Дескать, после службы теперь станут доучиваться. Жизнь наладилась хорошая, имеются все возможности учиться, приобрести дельную специальность. А чтоб никто не смог нарушить эту жизнь, пограничникам надо зорче рубеж охранять. Для того они здесь и находятся.
— А как вы на границу попали? — спросил у старшего сержанта Ивашкин.
— Обыкновенно, по призыву, — раздумчиво ответил Тагильцев. — А если подробнее… Получили мы известие с фронта — погиб отец. Мама совсем слегла. Ее и вторую мою сестренку вывезли из города. Я же после прорыва блокады пристал к танкистам. Вроде бы сыном полка меня определили. Но долго у них задержаться не пришлось. Поехали бойцы и командиры на Урал получать новые танки. Взяли меня с собой да и определили в детский дом. Больше года прожил я в нем. А как мама с сестренкой возвратились в Ленинград, сразу вызвали и меня. К тому времени я подрос, окреп. Пошел на судостроительный завод, где отец прежде работал. Сначала учеником, а потом в слесари вышел. Учился в вечерней школе. Возраст подошел, призвали.
…Сегодня же разговоров не получилось. Ужин свернули быстро. Когда заканчивали, в столовую зашел капитан Рыжов.
— Личному составу сейчас же отбой, — сказал он озабоченно. — Тагильцев, проследите за этим, потом заходите ко мне. Отдыхать всем без исключения.
Под навесом, пока протирали и смазывали оружие, строили предположения, не поднимут ли ночью.
— Справедливости ради, вас и надо поднять, — с язвительной улыбочкой поддел Герасимов. — Нарушителей-то вы упустили.
— Упустили… Мы не видели их. Упрекать других легко. Чего же ты на заставе отсиживался? Шел бы сам в поиск… такой прыткий.
— У меня иная задача была. Претензия не по адресу. Ты ломай голову, в чем причина неудачи.