Комендант поднялся на колокольню и убедился в том, что два пулеметных расчета уже разместились там на площадках. Стволы их оружия были направлены в сторону кладбища, по которому, скорее всего, и должны были наступать русские полки. Огневые точки укрывали мешки с песком. Рядом с ними стояли ящики с патронами.
Генерал-майор подозвал к себе первых номеров обоих расчетов. Это были унтер-фельдфебели, уже немолодые, лет под сорок. Один невысокого росточка, но плотного сложения. Второй, наоборот, высокий, с жилистыми мускулистыми руками, привыкшими к тяжелому физическому труду. В предвоенные годы у каждого из них было собственное ремесленное дело, а потом – двадцать четыре месяца боев на Восточном фронте. Им было что терять.
– Как зовут? – Эрнст Гонелл остановился перед крепышом.
– Унтер-фельдфебель Отто Ланге, господин генерал-майор! – ответил пулеметчик.
– Давно воюете?
– Третий год пошел.
– И все время на Восточном фронте?
– Так точно, господин генерал-майор, – почти равнодушно ответил крепыш.
Появление здесь генерала его не удивило, он повидал немало. Таких исполнительных и прилежных солдат в вермахте было большинство. На них держалась армейская дисциплина. Они будут стрелять из пулемета по врагам пока живы, до последнего патрона.
– Где именно приходилось воевать?
– В Сталинграде.
– Трудное было время. Многие не вернулись.
– Мне повезло, – невесело проговорил Отто Ланге. – Меня ранило в ногу незадолго до окружения.
– И как нога?
– Она и сейчас не очень хорошо сгибается, но это совсем не мешает мне воевать с русскими. Глаза и руки у меня в порядке.
– Что вы думаете о предстоящем сражении?
– Обычная работа, господин генерал-майор, только с оружием в руках. Здесь всякое случается. Раньше времени хоронить себя не стоит. Но как бы и особого повода для веселья не имеется.
– Все так. Вы настоящий солдат, унтер-фельдфебель.
– Так точно, господин генерал-майор!
– Считайте, что Познань – это ваш второй Сталинград! – заявил генерал-майор. – Вам есть чем ответить русским за ваше ранение.
– Так точно, господин генерал-майор!
– А вас как зовут? – Эрнст Гонелл повернулся к долговязому пулеметчику.
– Унтер-фельдфебель Ганц Хаммер, господин генерал-майор!
– Давно на фронте?
– С февраля сорок третьего.
– Значит, скоро будет два года, – с улыбкой проговорил Эрнст Гонелл.
– Так точно, господин генерал-майор. Если, конечно, доживу.
– Надо дожить, Ганц, – строго сказал генерал. – Кто же тогда остановит русских, если мы все погибнем?
– Я как-то привык к смерти. То одного убьют, то другого. Порой даже удивляюсь, а почему это я еще живой? Вроде бы всех уже перестреляли.
– Я вполне понимаю тебя, Хаммер, – заявил Эрнст Гонелл. – Да вот только фюрер в своем воззвании написал, что мы должны упорно и твердо держаться за каждый дом, за любой горящий квартал со всей нашей внутренней силой и стойкостью. Здесь, в Познани, мы защищаем наших матерей и Великую Германию. Вы не забыли об этом? – строго спросил Эрнст Гонелл.
– Никак нет, господин генерал-майор! – громко ответил Ганц Хаммер.
– Вы отличные солдаты, прекрасно осознаете свой долг перед фюрером и родиной.
С высоты колокольни кладбище выглядело еще более мрачным. Все цвета поглотила ночь. Взор генерала натыкался на кресты и надгробные памятники. Кусты аккуратно пострижены, аллеи ровные. Даже сейчас, когда здесь разместился батальон, кладбище не стало неряшливым.
На душе у Эрнста Гонелла было пустовато и очень тревожно. Мертвых придется побеспокоить, по-другому никак нельзя. Но русские пойдут именно здесь. Отсюда ближе всего до центра города.
Эрнст Гонелл глянул далеко в ночь. Кругом царила глубокая плотная темнота, каковая может быть только зимой. Ни огонька, ни всполоха. Все живое затаилось. Воздух был пронизан какой-то чуткой тревогой ожидания, что случается только перед тяжелым боем. Смятенные, едва уловимые вибрации ощущались всей кожей, заставляли сердце генерала стучать учащенно.
Он понимал, что эта была не темнота, а раскрытая пасть сильного и могучего зверя, приготовившегося к прыжку. Вряд ли отыщется сила, способная противостоять его воле.
«Возможно, уже этой ночью или завтра днем я буду проглочен вместе со всеми, кто сейчас находится рядом со мной. Но вряд ли кто-нибудь из них нарушит воинский долг», – подумал генерал-майор, взглянул на солдат, стоявших возле него, и понял, что они ощущают нечто схожее, что породнило их в текущие минуты.
В глазах, немало повидавших, он не отыскал ни страха, ни горечи. Предстоящий день – всего-то один из многих, когда тебя могут ранить или убить. Но чем дальше ты отходишь на запад, тем сильнее становится натиск русских, тем меньше остается возможности уцелеть.
Допустимый трагический исход – это не повод для горечи. До тебя полегло немало опытных и умелых бойцов, прошедших не одну войну. Встать вместе с ними в один ряд, даже по ту сторону бытия, это немалая честь.
Эрнст Гонелл посмотрел на майора Холдфельда. В ночной тишине тот выглядел вызывающе торжественным, как если бы знал нечто большее, чем было ему предначертано. Даже его острый подбородок был поднят выше обычного.
