Звучание органа оглушило, ошеломило, разорвало душу на части, обездвижило, парализовало капитана. Некоторое время Велесов наблюдал за молящимися людьми, решившими отыскать в стенах церкви спасение. Однако во время войны это не самое надежное место.
Перед клиросом стоял сгорбленный священник. Он не замечал советских солдат, вошедших в храм, и громко, усердно молился. Этот человек, увлеченный мессой, даже не сразу осознал то, что здесь произошло, и продолжал взывать к Богу.
– О чем вы просите Господа, святой отец? – спросил Велесов по-немецки.
За органом сидела совсем юная рыжеволосая девушка и с ужасом смотрела на русских солдат, стучавших каблуками по каменной цветной плитке. Звуки органа разом смолкли. Теперь можно было понять, что за пределами храма продолжался ожесточенный бой с артиллерийской канонадой; продолжительными пулеметными очередями, свистом мин и предсмертными криками солдат, заглушающих самые громкие залпы.
Помещение крепости не сделалось островком безопасности. В него в любую секунду могла заглянуть смерть. Осколки разрывающихся снарядов без конца долбили стены храма.
Взгляды прихожан обратились на красноармейцев, смиренно стоявших у дверей и не смевших проходить в глубину храма. В старых потертых бушлатах, порванных минными осколками, обожженных пламенем взрывов, простреленных пулями, почерневших от пороховой гари, эти солдаты представлялись молящимся немцам чертями, выбравшимися с самого дна ада. На лицах многих прихожан застыл откровенный ужас.
Однако, всмотревшись в суровые молодые лица, они быстро уяснили, что каждому из них немногим более двадцати лет. Тому парню, который стоял у распятия и как-то слишком уж по-детски шмыгал носом, и вовсе годков восемнадцать.
Советский офицер выглядел собранным. На народ, собравшийся в костеле, он поглядывал вполне добродушно, не чувствовал в нем угрозы. На его сухощавом лице вдруг возникла застенчивая улыбка.
– Молюсь о мире, – негромко произнес священник, посмотрев на примолкших прихожан.
– Не самое подходящее время вы выбрали, святой отец. Кругом стреляют.
– А когда же тогда просить о мире, как не в войну? Молить Господа об этом никогда не поздно. А другой минуты у меня может и не быть.
– Если вы молитесь о мире, тогда чего же чертей решили в храме пригреть? – с усмешкой спросил Михаил Велесов.
– Каких еще таких чертей? – в страхе проговорил ксендз, посматривая на вооруженных людей.
– А тех самых, которые сейчас на колокольне сидят и по нам стреляют.
Лица верующих заметно размякли. Прежний ужас переродился в умело скрываемый интерес. Русские солдаты, вошедшие в храм, были весьма далеки от тех образов, каковыми их расписал доктор Геббельс.
– Так разве меня об этом кто спрашивал? – сказал священник, слегка нахмурился и удивленно пожал плечами. – Они прошли в храм, поднялись на колокольню, да еще и оружие с собой принесли.
– Святой отец, поднимитесь сейчас на колокольню и скажите всем тем, кто там находится, пускай прекращают сопротивление, сложат оружие и спускаются сюда. Наше командование обещает сохранить им жизнь как военнопленным. Еще скажите вот что. Нам очень не хотелось бы, чтобы в храме пролилась кровь.
– Я вас понимаю больше, чем кто-либо, – поспешно отозвался священник. – Я передам все, что вы сказали.
Он скорым шагом направился в угол храма, распахнул узкую дверцу и скрылся в темноте коридора.
Ждать пришлось недолго.
Через приоткрытую дверь в помещение вошла группа офицеров во главе с крепким, уже немолодым контр-адмиралом в фуражке, перепачканной пылью, с широкими темными усами на высушенном хмуром лице. Рядом ним шагала женщина в форме вермахта. Сумрак, царивший в храме, только подчеркивал ее природную красоту. В крупных глазах угадывалось переживание и боль.
Звуки стрельбы понемногу отдалялись. Пулеметные группы с кладбища были вытеснены в жилые кварталы. Бой разворачивался на улицах города. Разрывы артиллерийских снарядов звучали тоже где-то не близко.
– Вы здесь старший, адмирал? – спросил Велесов.
– Да, теперь можно сказать и так. Мы вышли к вам с голыми руками. Все наше оружие осталось на колокольне, – ответил контр-адмирал. – Надеюсь, что вы сдержите свое слово и будете обращаться с нами так, как и положено по нормам Женевской конвенции о содержании военнопленных.
– Разберемся, – сумрачно буркнул Велесов. – Скажу вам одно. Ни вам, ни вашим людям теперь ничего не грозит. Все вы останетесь в живых.
Адмирал отцепил с ремня кортик, бережно передал его Велесову и сказал:
– Примите как знак добровольной капитуляции. Этот кортик достался мне от моего деда. Он тоже был морским офицером. Я должен был передать его сыну, капитан-лейтенанту. Теперь уже не суждено.
Капитан Велесов взял кортик и внимательно его осмотрел. Работа очень тонкая, выполненная под старину. Ножны украшены золотым узором, напоминавшим древнегерманские руны, вдоль которых выложены кровавые рубины. Он потянул за ручку, изготовленную из светло-желтой кости, инкрустированной серебряными и золотыми нитями, и увидел изящный клинок, на котором готической вязью было начерчено.
