– Вера, вот сама представь, разве это возможно, чтобы меня убили? – сказал Прохор и бережно притянул к себе докторшу.
Она прижалась к его груди доверчивым ребенком. Он чувствовал тепло и нежность, исходившие от нее. Они делали его податливым, мягким, на короткое время заставляли позабыть о пережитом, которое, как ему казалось, он будет помнить до скончания века.
Девичьи слезы помалу иссякли. Взгляд дорогой гостьи стал ясным. Именно такое сияние исходит из глаз малолетних детей, еще ни разу не встречавшихся со злом.
Сказать, что он любил Веру, было бы неправдой. Но и равнодушия к ней Прохор не ощущал. Его отношение к этой девушке было ровное. В своей жизни он испытывал куда более сильные эмоциональные переживания. Случалось, что от одного взгляда на любимую женщину у него перехватывало дыхание. Он не принимал особого участия в судьбе Веры, но всегда совершенно искренне желал, чтобы у нее все заладилось.
Бурмистров знал, что эта дуреха продолжает любить его, несмотря на все прежние разговоры с ней. Как ей объяснить, что у них ничего не получится, что после расставания с любимой женщиной, пусть даже давнее, в душе у него осталась безжизненная потрескавшаяся каменная пустыня, где нет места для новых ростков? Как ни бросай в нее семена, все будет попусту, они пропадут, иссохнут. На пепелище цветы не растут. Ее любви, столь горячей и щедрой, на двоих не хватит.
Но и отталкивать от себя женщину, тянувшуюся к нему, как травинка к могучему дубу в смертельный ураган, было выше его сил. Подобное не прощается. Рано или поздно судьба за такое накажет.
Прохор продолжал прижимать к себе женщину, пусть не любимую, но всегда такую близкую. Он ловил себя на том, что от прикосновения к ней ему было радостно, приятно ощущать себя в роли утешителя. А еще было здорово чувствовать свое тело по-прежнему сильным и радоваться тому, что удалось уцелеть во всей этой чертовщине. Теперь он мог по-прежнему наслаждаться жаром женского тела.
Глаза Веры просияли. Лицо, какую-то минуту назад смятое страданием, разгладилось и просветлело.
– Невозможно, – искренне согласилась она и торопливо, с виноватыми нотками в голосе продолжала: – Когда я была в госпитале, мне сказали, что убили майора Прохора Бурмистрова, командира штурмового батальона. Потом кто-то говорил, что ты у нас среди раненых. Я искала тебя, но не нашла, а потом узнала, что твой батальон закрепился в этом здании. Вот и решила выяснить, что с тобой произошло.
Майор Бурмистров неодобрительно покачал головой и заявил:
– Сумасшедшая! Здесь такое творилось! Да и сейчас все непросто.
Прохор нисколько не преувеличивал. Стычки с разрозненными немецкими группировками, не пожелавшими сдаваться в плен, в нашем тылу не прекращались. С еще не до конца очищенной территории в полевой госпиталь продолжали поступать раненые, немало было убитых. Многие участки местности продолжали оставаться заминированными. Из центральных районов города немцы вели артобстрел позиций, занятых советскими войсками.
Расстояние в триста метров, которое в любой другой день можно было пройти всего-то за несколько минут, штурмовой батальон преодолел за сутки. Каждая пядь земли была устлана трупами как своих бойцов, так и солдат немецкой пехоты.
Одолеть такой отрезок сразу после окончания основных боестолкновений, рискуя на каждом шагу наступить на мину или быть застреленным затаившимся фрицем, мог только совершенно безрассудный боец или женщина, любящая по-настоящему.
– Ты же сказал, что тебя не убьют. Вот и я знала, что со мной ничего не случится.
Возможно, что где-то в другом месте эта девчонка выглядела бы нелепо: в шинели не по росту, в широкой юбке, топорщившейся по сторонам, в грубоватых сапогах. Но только не на передовых позициях, в ста метрах от расположения немцев.
– Ты бы хоть бушлат накинула. Не светила бы своими погонами. Снайперы здесь в первую очередь по офицерам стреляют, – проговорил Бурмистров.
– Торопилась очень, – честно призналась Вера. – Меня ведь всего лишь на полчаса отпустили. Очень много раненых у нас. Все, я ухожу! – Она решительно отстранилась от него. – Меня ждут в полевом госпитале. Ты живой, здоровый, для меня это главное, а теперь я должна идти.
Прохор снял с себя маскхалат, протянул его девушке и заявил:
– Даже не думай отказываться. Немцы могут в любую минуту пойти в контратаку. Груздев! – позвал Бурмистров бойца, раскурившего в углу самокрутку и старательно делавшего вид, что не вслушивается в разговор командира и гостьи.
Но даже по расправленной спине его было видно, что весь он превратился в одно большое ухо.
Боец повернулся.
– Слушаю, товарищ майор.
– Отведешь товарища военврача в госпиталь и немедленно вернешься!
– Пойдемте, товарищ старший лейтенант, – обратился боец к Вере, старательно застегивающей пуговицы на маскхалате. – Вы уж в следующий раз поосторожнее.
– Постараюсь.
– А вы меня не помните, товарищ старший лейтенант?
– Нет, – удивленно произнесла Вера.
