– Четыре месяца назад на Магнушевском плацдарме меня вот сюда ранило. – Он показал на свое левое предплечье. – Вы пулю доставали. Теперь уже совсем не болит. Рука у вас легкая, – произнес он, спускаясь по лестнице. – Даже шрама не осталось.
– Я вас вспомнила, – проговорила военврач. – Скажете тоже, не осталось. У вас ведь воспаление пошло. Мы боялись, что руку ампутировать придется. Хорошо, что все обошлось.
Красноармеец что-то ответил на это, но слов уже было не разобрать, а потом голоса смолкли совсем.
Вера ушла. Она оставила после себя неловкое молчание, которое майор Бурмистров ощущал почти физически. Ему не хотелось прерывать его.
– Настоящая боевая подруга! Любит тебя эта женщина, – расколола хрипотца Велесова звенящую тишину. – Рисковать собой только для того, чтобы убедиться в том, что ты жив! На такое далеко не каждая способна.
– Я знаю, – хмуро произнес Бурмистров.
Исповедоваться ему не хотелось. И Велесов мало походил на священника. Все, что происходило между ним и Верой, было их сугубо личным делом. Да многого тут и не расскажешь.
Он не любил ее так сильно, как она его. Однако это совсем не мешало ему держать эту девушку в поле своего зрения и отшивать всякого, кто к ней приближался до интимной дистанции. Вера ощущала его неослабевающую опеку, в чем однажды призналась.
Месяц назад за ней стал активно ухаживать начальник штаба дивизии полковник Наздратенко. Когда она в вежливой форме отклонила его домогательства, он пригрозил усложнить ее службу, и без того нелегкую. В чем это будет заключаться, понять было сложно, но в его власти было запихнуть ее на такой участок, из которого живым мало кто выходит.
Об этом вот инциденте Вера и сообщила Бурмистрову. Майор внимательно выслушал расстроенную девушку и пообещал ей поговорить с полковником.
Их встреча состоялась, когда полковник выходил из штаба. Прохор прекрасно представлял себе, с кем имеет дело. Без всяких расшаркиваний перед старшим по званию и пространных намеков, каковые могли возникнуть в подобном диалоге, Прохор попросил его оставить старшего лейтенанта военврача Колесникову в покое.
На вопрос, что будет, если полковник проигнорирует это требование, майор ответил прямо в злую ухмылку:
– Ты будешь убит. Не на дуэли. Если мне не удастся этого совершить, то за меня свое слово скажут мои друзья. Рапорт писать на меня не советую. Во-первых, тебе никто не поверит, а во‐вторых, мы находимся на войне. Или ты думаешь, что если в штабе сидишь, так тебя пуля не достанет?
Полковник что-то хотел ответить, но фразы застряли в горле, да так и не выбрались наружу. Бурмистров усмехнулся и потопал в блиндаж. Некоторое время он чувствовал, как в спину ему смотрит прохладная сталь пистолета, ждал удара раскаленного свинца где-то под левой лопаткой. Однако выстрел не прозвучал. Когда он обернулся, полковника уже не было.
– Так что же ты? Уверен, что это твоя женщина? Может, не следует ее отпускать? Знаешь, как у нас, у мужиков, бывает. Думаешь, что не стоит торопиться, появится другая, постройнее. А потом оказывается, что все лучшее уже случилось. Впереди никого и ничего нет, только пустота.
– Вот ты ведь уже нашел.
– Нашел, – после недолгой, но весомой паузы, произнес Велесов. – Это судьба. Тут уже ничего не перепишешь.
Ответить на это Бурмистров не успел.
В простывшую комнату ворвался ординарец и доложил:
– Товарищ майор, на позиции прибыл генерал-полковник Чуйков, приказал собрать командный состав дивизии.
– Где он сейчас? – спросил Бурмистров, поднимаясь. – Помещение подыскали?
– В подвале дома, недалеко отсюда. Я вас провожу, товарищ майор.
Майор Бурмистров вошел в небольшое подвальное помещение, где при свете лампы, горевшей от аккумулятора, за небольшим столом сидели несколько высоких чинов офицеров во главе с командующим армией.
Командир батальона доложился по форме и в ожидании смотрел на Чуйкова. Встречаться им приходилось. В Сталинграде Василий Иванович лично вручал ему орден Красного Знамени. Такой чести удостаивался не каждый. Для командарма это был всего лишь эпизод в череде бесконечных военных мероприятий. Для самого Бурмистрова – событие, которое он собирался хранить в памяти всю жизнь.
Тогда он стоял на расстоянии вытянутой руки от командующего и сумел рассмотреть его в деталях. У Чуйкова было сумрачное лицо с тяжелым взглядом смертельно усталого человека, черные густые брови, плотно сжатые губы. Только когда он вручал орден, его сухощавые щеки растянулись в скупой улыбке, прогоняя прежнюю суровость.
За прошедшее время командующий армией не постарел, а даже как-то наоборот, выглядел приободренным, моложавым. Это можно было понять. Между двумя сражениями пролегла огромная пропасть. Тогда в Сталинграде решалась судьба страны, сейчас уже нет. Однако этот эпизод большой войны мог значительно приблизить общую победу.
Через накопившееся утомление, темными пятнами лежавшее под его глазами, просматривалось озорство и приподнятое настроение. Мол, наша берет! Поджали фрицы хвост! Успех следует закрепить и двигаться дальше!
