Одной мусорной реформе вечно что-то надо. Камеры блюдут. Алгоритмы ИИ не дремлют. Магазины расходы из-за помойки не приемлют. Штрафы, как удалые, летят на обочину, но не беспочвенно. Признак безопасного государства работает сверхурочно (ибо нечего рыться за обедом просроченным). За что магазинам влетало внеурочно. Хозяева крутились, вертелись – вопрос решать надо срочно! Выход нашелся не сразу, зато бессрочный. Законопроект "О благотворительности коммерческих предприятий" вытащит точку и снизит налоговое бремя за просрочку.
Отечественный принтер заработает в рассрочку. Прогнившие продукты бесследно покинут точку. На их месте очутиться тлуша. Так, что новый срок годности даже ставить не нужно. Одна беда – марка закону послушна. Не терпит лицензия, чтобы монета другому прислуживала. Но хозяева не глупы и не малодушны. Договорились о цене и переименовали тлушу.
Покушай баклушу, – блистает над головой реклама, как яркий тандем диверсификации и альтруизма (или того, как историю богатой Сибири приправили острым соусом капитализма).
Под вывеской люди сжались, как соломинки. Им тесно, душно, вокруг пропахло копотью, одежда пропитана потом. И, пока смог и дым их душат, живот урчит и просит баклушу. Не даёт холодильник стоять без повода, не позволяет скуке умереть с голоду. Всюду разбросан хлеб. Вокруг водятся голуби. Щедро насыпал крошки бюджет, подзывая всех желающих к входу. Так, что не на шутку разошлись вандалы, надругавшись над рекламой. Буковки перед публикой остроумием не блещут, пока подошвой фон отпечатками отмечен, пока на тротуаре выколот верхний слой, по поверхности распускаются трещин с целый рой.
Герой в одном котле с ордой. И, к несчастью, не глухой. Зато обласканный толпой, отчего ушам ни найти покой (попали кролики в забой). От разгулья голова гудит. От угара горлеце хрипит, а голос в устали скрипит. Терпенье – не спи! Вокруг сплошные шум и гамм: вдова кричит "котят отдам", орёт в голосину наглый хам, дедок материт бесстыдный срам. Вниманье пляшет, колдует балаган, бросая в сказочный бедлам.
Где, подзывая к себе, как Сирены, загнанную в кучку округу, сладкие возгласы перекрикивают друг друга. Чтобы посреди заядлых посетителей, посреди простых неразборчивых жителей, в кадр смогли попасть очередные участники голодных игр. Ничего не смущает объектив, ведь соседи по пространству не против. Даже если наступил на чулки из одуванчика, присмотришь серьги, покрытые пленкой, то ли из позолоты, то ли из ржавчины. Синди уже заворожена тем, как рекламный свет рисует зайчиков, пока дешёвый перстень подкупает исхудавшие пальчики.
Так, без затей, распродавая последнее нажитое, построены наволочки вдоль прибыльной скважины. Расставлены везде: на зелёной траве, на плитке пыльной, на потресканном асфальте, где по тонкой ткани бегают неказистые рекламные очертания. Над каждой, пополняя бюджет деньгами, поддались золотой лихорадке самозанятые. Камеры блюдут. Алгоритм над головой рассуждает проще, чем слабый пол над кастрюлей борща: раз продаешь вещи, значит деньгами обеспечен.
Расставлены пожитки, обокрав пространство. Не пройти, не миновать свору – замочат наглого голодранца. Вот и попал впросак. Жди и не рассчитывай уйти к ночи. Кажись, наклёвывается очередь. Но где начало? Хмыкнув в шуме, скриптёр огляделся. Он букашка в рое. Метаясь, он не знает, куда деться. Не по любви внимание, но в такой большой компании, как не крути, полезешь к людям с расспросами. И скриптёр хотел сделать дело тихо, спокойно – ещё чувствовал себя тенью в смоге, частью безликой и безвольной массы. Но, так старался пройти без опаски, что просочился из дыма и добился огласки.
Как не обратись, мужлан редкий. Пристал, как клещ, к бедной брютенке. На пятках мнутся балетки, с юбки свисают бандалетки, да и в подписчиках одни малолетки. Выдаёт акцент – нет настроения у старлетки! Не знают кто за кем детки. Глазок у них молодой и меткий, жаль фундамент в головах ветхий. Знанье в таких умах – гость редкий.
Без понятия и старуха. Стоял кто-то там у её уха. Но в чертогах разума слова просились в слухи. Липли они к беззубой старухи, словно мухи. Почуяв зуд, она раздавила бородавку и устроила логике шальную давку. Была какая-то там дама. Сперла яблоко из сумки Дольче Габана. Ей не жаль, если б попросила без обмана. Ведь туфли у неё от самого Адама! Заняла та очередь. Стояла долго, но не очень. Отошла, заявляя со всей мочи, что вернётся, но без дочи. Что-то нет её долго очень.
Пока дела шли без отдач, по пути попался бородач. Пришлось голос свой напрячь, чтобы разборчивее бурчал смочный стрекач. Но, как не майся, раздумьям вопреки, не помнит за кем дед, нервы побереги. И не в курсе, кто за ним. Был тот не болтливый, словно мим.
