– Пропустите беременную! – повелевает орда, провожая полчище тихих проклятий по стопам.
"Чья-то мать" робко несет пузо, делая настороженные шаги. Свободное платье трясётся шустро, в такт движению ноги. Её ржаную гриву закусил крепко жадный скраб, а крем подсластил скулы – пропитал его всласть незримый аромат. И, пока у мелких веснушек крепнет на бледном лице захват, на порах таит разлука – испустил дух дорогой тональный педант.
Рядом раздается свист. Очарован ей стандартный перфекционист. Одумался бы статист. Пока кукольный уголок по Госту прикован к личику и предает её чертам хрупкий нрав, мать рамок не сыщет: грязью поливает и упорно клевещет на мужчину, который условный завет не соблюдает, летит вперед и беременную даму не пропускает. А подлецу на всё по боку. Он тикает на авось. Спокойный, как удав. Чего не сказать про беременную Синди – ту сейчас схватит истерический удар. И, пока бабули предвещают ему мучение в загробных мирах, мать поскуливает в возмущении, трепещет и жгучий цвет на губах.
Но не далеко урвался беглец. Как ряды сомкнулись, так в капкан попался бесстыжий удалец. Начали присяжные разбираться, за кем стоит делец. И загалдела толпа громко, на хаотичный лад. А мужик приник робко, проклиная вольность, из-за которой его так хулят.
Гонор резко стих. Все застыли во внимании. Дива диктует трактат на одном дыхании. Ни секунды на оправдание, потому что "мать" – святое звание. Декларирует она грехи чужие, как презренный приговор, который у всех на устах стынет, как закоренелый уговор. В сравнение с ней Ленин – не оратор и боец, а что бесспорно и несомненно – льстивый вор и красноречивый лжец.
Вдруг пылкую речь щемит слеза. Какой невеждой она ущемлена? Что за беспредельщина! Плетью хлестнули души доверчивые. Волной хлынули слова бешенные. Все на щегля! Жест вспыхнул не по случайности. Чутко передал он то, как сердце доведено до крайности, как корыстно и нагло летит дед впереди матери, которую также хитро и подло обрюхатили.
Синди поймала волну, опять на хайпе. В осаде крепкой она накатила не малой драмы, что возбудилось все, кому билеты на скудный пир по очереди даны. Отнюдь, в их умах не зрело ни мысли обмана. Что за дела? Кто мог нестись впереди дамы!? На что громко верещат неприличные ноты, пока ретиво вещают строптивые тоны. Не хило раззадорены! В жизнь не поверит орда сломленных, но дешёвым жестом синтезатор их расстроен был. Скриптёр не растроган, ведь он – циник, а тому претят сопливые ораторы. Инструмент неподатливый!
Чей взгляд умел, да заточен остро, цинично снимает скальп, оголяя нерв, чтобы увидеть то, как на лице зреет багрянец, выдающий уязвлённый гнев. И вот уже зрачки беснуются, дико скача по головам, пока пряди в крабе остервенело вьются, рассекая по волнам. Инструмент не скупой, но никому в ненадобности такой. Ибо часто играет молчаливую роль. Без натяжения не дёрнуть струной.
Но скриптёру в приданое всучено. Чья роль ещё во всю сласть не отмучена. Вот и терпит герой. Держит мысль, что не язык в устах сломлен, а скорее опытом прикормлен, и логика такого проста и, потакая, гласит: шум не перебить, хоть кряхти ты до одури. Лучше нервы побереги, иначе не защитишься от головной боли. Толпе не нужна истина в одинокий крик, ею повелевает божественный скрипт. Хоть посылай всех к своей матери, хоть склоняй к священной заповеди, но не уймёт стадо словесная муть, скорее пробьёт повсеместная дурь.
Поэтому смочная варежка зашита и лихого не скажет. Он – коренной русак. А как забыть русскому, что ты терпила со стажем? Обычно на ножах скриптёр ни с кем не борется, ведь душа за неделю не успокоиться. Не буянит он на потеху охамевшему сброду, хоть и не любит в дань брать оскорбления. С виду неприступен, молчалив, спокоен. Одно воображение за двоих на взводе. Обожает оно отмечать нелепости, находить глупые поводы. Волей-неволей, но приходиться, чтобы успокоиться: бродить по округе, как коту ученому, и, растирая мозоли, на скрипт строчить лирику несмышлёную. Только тело разрешено мучить безотказно, покуда душа любит копить препирательства и язвить сарказмом.
Так, язык, острый на тонкостях, знатно ворошит улей колкостей. Он творит приятные подлости! С ним не забыть, что если душа до грани доводится, то порядок свирепой борьбой наводится. Тогда все шорохи к своим понятиям сводятся. Так, что в бездонных морях, что в косяках, рыбы на едином ритме заводятся. И водятся там лихие бабки. Они чутки на подлости, не скупы и остры, когда нужно устроить подлянку.
Нужны бойкие разбирательства? Так куда подевались возрастные препирательства? В разгаре представлений, можно придумать сотни наставлений. Скажите, как смешон тот локон, чей корешок ветром не растроган, ведь к бремени он не готов, зато растормошен судьбой нелёгкой один старый мох. Разве не понять молодой, что от ланы красота не становится живой? Растрезвоньте всем, что не победить тех взъерошенных кудрей, чьим седым рогаликам позавидует сам Эйнштейн!
