Так стеснилось пространство. Скриптёр скрючился. Сердцу стало тяжко, когда дыханье ушло в затяжку. Угарный газ, оседая, пыхтит во рту, а в груди клокочет в угаре. Уже истощен? Не дрейфь класс рабочий, голодные игры ещё в самом разгаре! Как всполошились тихие шорохи, так тычки заколотили по телу в агонии. А как въелись иглы, закусив горло, так шелупонь встряла хором. Так, что напрочь оборзела нищая свора!
И пошли по головам недовольные вздохи.
– Куда лезешь! Я за ним! – засвирепели неугомонные склоки.
И так нашли себе место грехи, непристойные в обществе. Так стёрлась ценность национальной общности. Ни секунды на прощенье. Времена лишили их благого уважения. Как только брань оклеветала души, что позабыли вкус горечи, так сильней заёрзали обозлённые сволочи. Так, что живей задёргалась полудохлые в очереди. И возмутились, затолкались тихони. И тело понесло по неведомой воле. И вело его куда-то в сторону, за пределы горизонта событий, где посторонний, растормошив стадо, затеял давку, где людей толкли, как картошку, а мешок стал так непосилен, что лихо затянул на шеи удавку. Тут скриптёр попал под прицел бабки.
Старуха подняла кипишь, маразм трубит в горн. Таких истеричных криков не обеспечит даже самый громкий мегафон. В облезлом мышином свитере, от долгих ожиданий, в тесноте, хрупкие кости истязая, она долго терпела и пыхтела, провоняв потом, ноги напрягая. И тут явился он, посторонний! Ещё один наглец, недостойный! В её очередь не вставишь слово. Как? Ведь с ней не разговаривают, а перебивают без повода. Один упрек… и с тобой все ясно. Что мелешь? Ты – скотина невоспитанная. Как смеешь! Смирись, не дорос. Вера в возраст – вот чей авторитет работает безотказно.
Следующий уже пригрел место за ведущим. За чем идущий, тот вдрызг не ведающий, зато маршрут даже в горячке сведущий. Неимущий мелкий под бубен и истощенный до залысины. Грязные когти скребут по лицу, а мечты на щетину зарятся, пока кожа на лысой макушке в складки собирается. Спирт с неделю зреет в желудке, как в желчном хранилище, из-за чего изо рта несёт паленым чистилищем. По мелочам он хваткий, часто грызёт чужие кости, а манерой речи резкий, будто постоянно быков гоняет, оттого по привычки грамоту грозно осекает.
– Чё вне очереди? – фыркает без почтения. Ведь мужикам чуждо хранить к сопернику уважение.
Бабка лыбилась, одолев горб. Всё в ней напряглось. Так старательно и прямо она ещё не держала кривую ось. Она поправила очки, лихо уняла злость, когда с наслажденьем включила старческую мудрость.
– Бесполезно, – продекларировала кляча. Как профи усмирила быка кобыла незрячая. – Это родители. Воспитание во всём виновато.
Будто в спину пихнул чей-то острый локоть. Герой цыкнул. И тут же осек себя. Как легко, в один щелчок, охмурен старухой котелок. Дайте же ей медаль, положите в мешок с пряжей! Только оппонент искушённый, завербован вечными тяжбами. Он – не беспечный юморист: любит острить, но не видит толк, чтоб медвежий ор разводить. Пока вокруг грызутся ушлые, творя разгульный хайп, а слова пихают друг друга, превращаясь в дикий лай, от стыда и срама уже фонит в ушах.
Не ожидая скорого разбирательства, минуя взаимные препирательства, скриптёр приструнил эго и покинул зону великого замешательства.
– Доброго дня, – метнула старуха.
– Не доброго, – всыпал мужик, будто оплеуху. Полетел запашок из спиртного хранилища. Воля вскипела и захлебнулась в чистилище.
Глаза наполняет гной. Тарахтит сухой кашель. Смог питает слезы и превращает легкие в серую кашу. Дышать сердцу нечем, будто со зла в рот набито картечи. Хочется закурить, но скряга не дает. Хранит вэйп ради укромной встречи. Иначе гасить одиночество нечем.
Вокруг кипят страсти, накрывают буйной волной и плещут. Голоса бушуют с ревом, визгом и воем, а слова в бессовестной битве блещут. Как вдруг один возглас резко режет слух. По волнам стихийных бедствий он гонит важное известие и, прорываясь из шума, призывает, захватывая, заражая. Пусть пока аукает вскользь, но скриптёр чует, скоро с валежником столкнётся, а стадо разнесёт по полю огонь. Раз пока в Сибири беспросветно и пасмурно, будто старая котельная надышала тучу, пора встать на дыбы, да взглянуть, с чего терпилы навели нешуточную путчу? Разошлись так, словно танкер лезет в самую гущу!
Башмаки сложили носы в стойку, искусственная кожа хрустнула, по обшивке прошлись шрамы. Скриптёр стал нелегким балластом для кожзамши. Но не видно того огонька, который взывает к оскоблённым голосам.
– Эй, я за ним, – заявил парень, остерегаясь обмана. Наушник его тянет канат от уха к карману. Пока уши долбили барабаны, хозяин даже не понял в пылу бедлама, что музыка частичку осознания украла.
– Угу, – ответил скриптёр, но скупо. Внимания жиголо не выдаёт. Другая страсть его влечёт.
Голова растянула пружину. Подбородок выглянул из воротника. Но в дикой стычке ни искры от спички. Тогда ради чего бедлам? Ради кого бедную совесть обесчестил непристойный балаган? Сердце, молю, только не подведи стуком! Идёт мадам с оттопыренным брюхом и перед ней расступается народ.
