Пусть мужик беспризорно, но кто в своей глупости не отчаян и не смел? Забыла старческая мудрость, что в дурной голове, что в хмельной толпе, всегда сплошной беспредел. Не бздит. Возраст тут не у дел. Сложно предать слово бестолковой толпе, зато приятно слышать, как сладкий голос в темнейшие смуты нежнейшие драмы в эфир напел. Но что будет, если за горизонтом показать новый предел?
Под клетчатым пальтишком весь трясётся дед. Он хотел проскочить, как мышка, а то заклюёт нетерпеливый сахарный диабет. На одну усталую ногу приходится сломанный имплантат, которая предвещает реальную муку – что ему грехи нравственные, не меняют они худой расклад. Когда из рук выпирает третья нога, то трудно уповать на память, что горы не свела. Подневольно трясясь, коряге ступеньку преодолеть тяжко. Поэтому порядочности не победить скупой возраст и беспощадную дубовую ляжку.
В поисках лихих бабок скриптёр прозрел. Так скоро он не ждал провала. За спиной повстречал помпон от Дольче Габана. Стоит в тихую, молчит. Почему балаболка не стучит? Она последняя? Нет. Она в середине. Сейчас, но не тогда. Сейчас она договорилась вон с тем мужчиной. Теперь радуется помпон с разношенной пружиной. А мужик с кем водится? Вон с той молодой Синди? Хорошая пара приходиться. А та? Старлетка, вот те на! Там же сварливая бабуля была. Но куда та делась? Походу ещё не вся песенка спелась.
Тут и герой мог в порядок пристроиться, но провафлил момент. Не смог на удобном месте устроится:
– Помните, я хвалил ваш акцент? – объявился, чем победил оппонент.
Пока разбирались кто за кем, старик не смог вспомнить, уговор поделил с кем. А договориться не выходит. Не вкурил пока дед, что удобному сговору всё с рук сходит. Как вдруг у него резко иссяк запал на споры. Коряга ретировался прочь, пока толпа в тихое место не решила уволочь. Лишнего не бренча, кончиком стрекоча, бредёт по рекламе хромая кляча, у которой с ленной паузой стучит третья нога, у которой в тягость всё – очередь в гроб свела. Чует так она беду, и шепчет та под ушко горькую правду: подкова подвела, потому что больше не надомна она. Терпи, скоро поразит в спину расчётливая стрела.
Старик глухой, но не дурак. Понял он тут что, да как. Клюнул на тлушу. Урвать хотел кусок и никого не слушал. Но не виноваты уши. Сговорились звуки – на это дед готов поставить душу. Потому не сладил с собой, смёл терпенье метлой и полетел за едой, перебирая ногой, скача, как удалой, над рекламой с уценённой колбасой. Но не умчался родной, был пойман ордой и огреб с лихвой, за то что несся седой, вперед бабы беременной. Да не кинулся в бой, бог с этой борьбой, и смирился с судьбой, он же не гордый и не злой, пасовал и слился с толпой. Но поздно. Толпой грех замечен, а судьбой факт отмечен: ещё час в этой очереди, и ему инфаркт обеспечен.
Итак, будет в ответе он за то, что мириться с терпением не стал, потому в неравном бою разящий шрам с собой забрал. Жизнь скупа, да помнит о расплате. Раз хочешь кушать, плати потребительский кредит. Кто сказал, что сыр в мышеловке бесплатен? Кошелёк пуст? Ваша проблема, баклушу подгрызайте. Зато пошла вперед мать – гордо, бойко. Пузо скачет в тесной норке, как на захудалой койке. Никак растёт терпила стойкий. Что ж, здоровье молодому Борьке! На детей бюджет съедать даже старику не горько.
Проходит мимо. Её дух разносит возмущение. Он мнёт воротник, как пустое трепло, и прессует сатин в бесформенное полотно. Давит хрустящие вэйпы в кармане и превращает в труху приятные ожидания. Брачует мешок и шею до крепких уз, к несчастью соседям в братскую любовь не отпирает неприступный шлюз. Все вбились в стадо, загнанные в одно узкое место. В душе так пресно, а в груди так тесно, что пространство давит на сердце, а дохлый воздух съёживает горло и плющит нос (отчего шмыгаешь им, как забитый пылесос).
И, пока людей волочит, в-точь жалкие молекулы, толпу разносит прочь, будто волной тащит от инородного тела. Толкаясь, пихаясь, марионетки, как послушные клетки, дают телу ходу и расширяют утробу.
Свет вывески плещет у дверей. Он слепит, скрыв лик матери.
Свежее мясо уже рядом с вами, – гласит "Пятачок", пока камеры записывают эмбрион в инкубаторе на бюджетный счёт.
И скрылась у алтаря мадонна. Мешок скатился по спине косо, словно с разбитой горки, и сильно дёрнул за ремни, чем насолил зверски. Скриптёр перевёл дух, расправил плечи, но позабыл, что на осанке легко сорвать петли. Качели пали, валя за собой тело. Поясница взныла в наказанье и заколола по нервам. Острой иглой напоминает, как от усталости она неверна и люто капризна.
Тут же зуб начал нудить – болезненно клацала акулья пасть. Как привычка курильщика, не во время решила напасть. Скриптёр зашипел воздухом, пощекотал им по всем стальным коронкам, чтоб усмирить боль, язвящую в забитых норках.
Не везёт, попали к неучу родные. А как манила на зубах блёстка! Боль не врёт, достались не в руки золотые, а кривые вёсла, – часто скулит клиент недовольный, пока холодок сладко щекочет ржавые дёсны.
