Помню, как однажды утром меня привезли на серой машине. Я вновь увидел желтое потрескавшееся здание с белыми лепными птичками на стенах – и упал на землю. Не вышел из машины, а прямо вывалился. Бухнулся на землю и разрыдался. Папа наклонился ко мне и сказал, чтобы я не плакал. Воспитательница с гладкими волосами – имя стерлось из памяти, надеюсь, навсегда, – потянула меня за руку вверх, чтобы я поднялся. Я повис в воздухе, все еще плача, мне даже показалось, что я лечу. Но потом приземлился на ноги. Воспитательница тянула меня ко входу, я едва шел. Все это она проделывала молча. А я постоянно оглядывался. Серая машина завела мотор и уехала. Воспитательница отвела меня в комнату, но не в ту, в которой жил раньше, в другую. Все кровати были измяты, обжиты, и только одна – убрана белоснежной простыней, и пухлая подушка возвышалась ровным треугольником. Я побоялся сесть на застеленную кровать. Наругают потом, что помял чужую постель. Поэтому остался стоять. Я ждал вечера – вечером родители вернутся с работы и заберут меня из детдома. Я верил, что заберут. Просто у них дела, вот и привезли меня сюда на время…
Забрали меня лишь через год – тетя Маша и дядя Алексей, мои теперешние мама и отец. Не помню, как ехали от детдома, да я и не хотел запоминать – вдруг снова вернусь. Даже в окно не смотрел.
Добирались долго, часа два. Всю поездку я просидел неподвижно, глядел на свои стоптанные кроссовки с рваными шнурками. Только когда вошли в прихожую, когда ключи звякнули об обувную тумбу, когда незнакомые дядя и тетя, чьих лиц я толком не успел разглядеть, в нерешительности остановились на коврике «Welcome» у двери, словно они здесь впервые, – только тогда я очнулся. В нос ударил запах блинов и клубничного варенья. Очнулся, но не поверил. Тогда мне было трудно уяснить, что этот аппетитный аромат, доносящийся из кухни, да и сами блины – только для меня, а не для всех, как было раньше. И что комната с одной-единственной кроватью – моя.
Я аккуратно, не притрагиваясь, все рассмотрел: стол с подставкой для книг, тумбочку возле кровати – на ней лежала стопочка одежды (позже оказалось, что это пижама), – полупустой шкаф. Одна полка была заставлена разнообразными игрушками – мягкими зверями и машинками. Я подумал, что в квартире живет ребенок, но игрушки оказались для меня. Тетя Маша – моя будущая мама – принялась оправдываться, что игрушки куплены по совету продавца-консультанта, и если они мне не понравятся, она купит другие. Я смотрел на игрушки, словно они на витрине магазина. Никак не решался взять в руки. А вдруг тогда чары развеются и все это – комната, пижама на тумбочке, блины с клубничным вареньем и дядя Алексей с тетей Машей, замершие в ожидании моей реакции на эти богатства, – вдруг все это разом исчезнет?
Эта мысль не покидала меня долго, очень долго. Она висела бурой тучей и когда я пошел в первый класс с новеньким рюкзаком за спиной. И когда на уроке изо нарисовал портрет родителей, но так и не смог подписать «Мама и папа». И когда получил от родителей в подарок на день рождения костюм Бэтмена, хоть ничего и не просил. И когда впервые отправился в летний лагерь, залез в автобус, а родители остались стоять среди других, чужих, мам и пап. Я подумал тогда: вдруг автобус увезет меня не в лагерь? Вдруг это ловушка? Солнце било в глаза, я щурился, чтобы видеть, как родители мне машут, и рьяно, тревожно махал им в ответ. Автобус тронулся, а я, неожиданно для самого себя, крикнул в запотевшее от дыхания стекло: «Мама!» Не знаю точно, услышала она меня или нет, а может, прочитала по губам. Но улыбнулась шире. И даже отец приподнял уголки губ, что с ним случалось крайне редко. В одну секунду мне стало легко, как никогда не было. Бурая туча, казалось, пролилась наконец ливнем где-то далеко, в соседнем городке, не надо мной. И превратилась в сизое облако. Однако облако так и не исчезло совсем, сколько бы я его ни гнал. Так и летает за мной по сей день…
Из воспоминаний меня вырвал мамин голос:
– Мы не можем так с ним поступить. Тем более дедушка будет против. Прокормим как-нибудь.
Так в этом дело? Но я ем в школьной столовой бесплатно. По социальной программе. Ужинаю дома, да. Постойте, я что, много ем? Буду есть поменьше. Могу обойтись недорогой овсяной кашей, на худой конец.
– Не может быть и речи, – отрезал отец.
Я поплелся в комнату, сел на кровать и… проронил пару слезинок (постыдно разрыдался). И не успел я докраснеть и распухнуть лицом до уровня помидора, как в комнату заглянула мама. Я отвернулся, схватил валявшуюся на тумбочке маску героя новенького комикса «Человек-койот спасает планету» (не спрашивайте) и натянул на голову, чтобы мама не увидела мой недоделанный помидор.
– Костя, с тобой все в порядке?
Странные она вопросы задает для человека, который одной ногой стоит на пороге написания объявления: «Отдам сына даром. Неприхотлив в еде. Миска и коврик прилагаются».
Хотя вряд ли они отдадут меня другим родителям. Значит, в интернат.
