Мир снисходит на меня только тогда, когда утихает мое честолюбие. Стоит ему проснуться, я вновь оказываюсь во власти беспокойства. Жизнь есть состояние честолюбия. Крот, роя свои ходы, преисполнен честолюбия. Честолюбие царит повсюду, и даже на лице покойника видишь его следы.
Ехать в Индию ради Веданты или буддизма – то же самое, что ехать во Францию ради янсенизма. Да и то последний все-таки посвежее, ведь он исчез всего три столетия назад.
Нигде не нахожу ни малейшего намека на реальность, кроме разве что своих ощущений нереальности.
Существование стало бы совершенно невозможным предприятием, если бы мы перестали придавать значение тому, что не имеет никакого значения.
Почему «Гита» так высоко ставит «отказ от плодов своего труда»?
Потому что такой отказ редок, неосуществим, противен нашей природе; потому что ради его достижения надо разрушить того человека, каким ты был и каким продолжаешь быть, убить в себе прошлое как результат действия тысячелетий, одним словом, освободиться от Вида – этого сволочного древнейшего безобразия.
Нам надо было остаться в состоянии личинки, уклониться от эволюции, остаться незавершенными, наслаждаться сладким сном стихий и мирно зачахнуть в эмбриональном экстазе.
Истина состоит в личной драме. Если я действительно страдаю, я страдаю намного больше, чем просто отдельный индивидуум, я выхожу за рамки своего «я» и соприкасаюсь с сущностью других людей. Единственный способ приблизиться к универсальному – заниматься только тем, что нас касается.
Когда слишком сосредоточиваешься на сомнении, испытываешь гораздо большее вожделение, рассуждая о нем, чем применяя его на практике.
Если хочешь ознакомиться с какой-нибудь страной, надо читать ее писателей второго порядка, ибо только они правильно отражают ее подлинную природу. Остальные либо разоблачают ничтожество своих соотечественников, либо преобразуют его, не желая и не умея встать с ними на одну доску. Как свидетели они совершенно не вызывают доверия.
В молодости мне случалось целыми неделями не смыкать глаз. Я пребывал в небывалом состоянии, чувствуя, как время вечности каждым своим мигом сгущается и концентрируется во мне, достигая триумфальной кульминации. Разумеется, я заставлял его двигаться вперед, был его генератором и носителем, причиной и субстанцией, я разделял его апофеоз как действующая сила и соучастник. Как только уходит сон, невероятное становится легкодостижимой повседневностью; мы вступаем в него без всякой подготовки, устраиваемся в нем как у себя дома и растворяемся в нем.
Как много часов я потратил, размышляя о «смысле» всего сущего, всего происходящего. Но никакого смысла во всем этом нет, что хорошо известно серьезным людям. Вот почему они предпочитают тратить свое время и энергию на решение более полезных задач.
Я чувствую душевное сродство с героями русского байронизма, от Печорина до Ставрогина. Та же скука и та же страсть к скуке.
Икс, которого я ставлю не слишком высоко, рассказывал столь глупую историю, что я не выдержал и проснулся. Людям, которые нам не нравятся, редко удается блеснуть в наших снах.
У стариков, которым нечем заняться, всегда такой вид, будто они бьются над решением какой-нибудь чрезвычайно трудной проблемы, отдавая этому все оставшиеся силы. Возможно, именно по этой причине среди них не наблюдается массовых самоубийств, которые должны были бы иметь место, не будь они так поглощены собой.
Самая страстная любовь не способна сблизить два существа так тесно, как это делает клевета. Клеветник и оклеветанный неразлучны, они образуют «трансцендентный» союз, они навеки спаяны друг с другом. Ничто не в силах их разъединить. Один творит зло, второй его терпит – потому что привык к нему, потому что не может без него обходиться и даже испытывает в нем настоятельную потребность. Он знает, что его пожелание будет исполнено, что о нем никогда не забудут и, что бы ни случилось, он навеки останется в душе своего неутомимого благодетеля.
Бродячий монах… До сих пор не придумано ничего лучше. Дойти до того, что тебе больше не от чего отказываться! Об этом должен мечтать всякий свободный от заблуждений ум.
Счастлив Иов, которому не надо было комментировать собственные стенания!
Глубокая ночь… Как хочется разбушеваться, вскипеть, натворить что-нибудь неслыханное, лишь бы дать разрядку своему напряжению. Но я не представляю, против кого и против чего возмущаться.
Г-жа д’Эдикур, пишет Сен-Симон, за всю свою жизнь ни о ком не сказала доброго слова, чтобы тут же не прибавить к нему «несколько удручающих
Превосходное определение! Нет, не злословия, а любой беседы вообще.
Все живое производит шум. Как тут не позавидовать минералу!
