Бах был сварлив, склонен к сутяжничеству, прижимист и жаден до титулов, почестей и тому подобного. Ну и что? Что это меняет? Музыковед, перечисляя кантаты, в которых главной темой является смерть, мог бы заметить, что ни у кого из смертных, кроме Баха, не найдешь такой ностальгии по смерти. Значение имеет только это. Все остальное – биография.
Какое несчастье – достигать состояния безразличия только ценой раздумий и усилия. То, что идиоту дается само собой и ради чего ты вынужден усердно трудиться день и ночь, лишь изредка добиваясь успеха!
Всю свою жизнь я прожил, видя необозримую массу мгновений, наступающих на меня мощным маршем. Время – это мой Дунсинанский лес.
Неприятные или оскорбительные вопросы, задаваемые всякими невежами, раздражают и смущают, иногда производя такое же действие, как некоторые приемы восточных техник. Почему бы грубой и агрессивной глупости не вызывать эффект просветления? Чем она хуже удара палкой по башке?
Познание невозможно, но, даже если бы оно и было возможно, с его помощью нельзя было бы решить ни одного вопроса. Такова позиция скептика. Так чего же он хочет, какие ищет ответы? Этого не знает и никогда не узнает ни он сам, ни другие.
Скептицизм есть опьянение тупиком.
Осаждаемый другими, я пытаюсь от них отделаться, правда, без особого успеха.
Тем не менее каждый день мне удается урвать хотя бы несколько секунд для беседы с
По достижении определенного возраста нам следовало бы сменить имя и перебраться в какой-нибудь глухой угол, где нас никто не знает, где нет опасности встретить друга или врага, где мы могли бы предаться мирной жизни истомленного преступника.
Невозможно быть мыслящим существом и оставаться скромным. Как только ум принимается за дело, он вытесняет и Бога, и все прочее. Он есть сама бестактность, сама нахрапистость, само кощунство. Ум не «работает», он только расшатывает все на свете. И напряжение, каким сопровождаются его выходки, выдает его грубый, беспощадный характер. Ни одну мысль нельзя довести до конца без изрядной дозы свирепости.
Болыпинство ниспровергателей, провидцев и спасителей либо были эпилептиками, либо страдали хроническим поносом. По поводу благотворного воздействия «высокой болезни» сложилось полное единодушие взглядов; напротив, за пищеварительными расстройствами мы отнюдь не спешим признавать должных заслуг. А ведь нет на свете такой вещи, которая сильнее толкала бы перевернуть все на свете, чем несварение желудка.
Моя миссия – страдать за всех, кто не понимает, что страдает. Я расплачиваюсь за них, искупаю их незнание, их счастливое неведение о том, насколько они несчастны.
Каждый раз, когда для меня начинается пытка Временем, я говорю себе, что один из нас должен отступить, – нельзя же до бесконечности продолжать это жестокое противостояние.
Когда мы доходим до крайней степени тоски, все, что питает ее и добавляет ей вещественности, возводит ее на такую высоту, что мы теряем способность следовать за ней. Она становится для нас слишком большой, несоразмерно большой, и неудивительно, что в конце концов мы перестаем воспринимать ее как нечто имеющее к нам отношение.
Заранее предсказанное несчастье вынести в десятки и сотни раз труднее, чем свалившееся неожиданно. В его тревожном ожидании мы уже пережили его, так что, когда оно случается, прошлые мучения добавляются к настоящим и их совместный груз становится непереносимым.
Бог был одним из возможных решений, это разумеется само собой, и вряд ли когда-нибудь нам удастся найти другое, столь же удачное.
Я способен беспредельно восхищаться только опозоренным человеком, если он счастлив своим позором. Вот тот, говорю я себе, кому наплевать на мнение себе подобных, кто черпает радость и утешение в себе самом.
После Фарсалы герой Рубикона простил слишком многим. Подобное великодушие показалось оскорбительным предавшим его друзьям, которых он унизил, не сочтя нужным разгневаться на них. Они чувствовали себя поруганными, осмеянными и наказали его за милосердие или презрение – как же, он даже не снизошел до злопамятства! Если бы он повел себя как тиран, они пощадили бы его. Они не простили ему того, что он полагал ниже своего достоинства внушить им достаточно страха.
Все сущее рано или поздно порождает кошмар. Может, стоит попытаться изобрести что-нибудь получше бытия?
Философия всегда видела свою задачу в разрушении веры. Когда началось распространение христианства и стало ясно, что оно почти победило, философия сблизилась с язычеством, ибо его суеверия казались ей предпочтительнее торжествующих глупостей. Нападая на богов и ниспровергая их с пьедестала, она полагала, что служит освобождению разума; на самом деле она лишь навязывала ему новое рабство, куда хуже прежнего: единый бог, явившийся на смену многим богам, оказался лишен снисходительности, терпимости и иронии.
