Я вспотела до прилипших ко лбу волос, шея затекла, в горле пересохло, в висках тупая боль. Тянусь всем телом, тру пальцами глаза и понимаю, что провела ночь в каком-то подобии анабиоза и не слышала ни будильника, ни уведомлений о Сонькиных сообщениях с пересказом свежих утренних новостей, ни напоминаний от распухшего от дел электронного ежедневника. Возвращаю телефон на место рядом с подушкой и старательно отодвигаю его указательным пальчиком подальше, намереваясь притвориться, что я ничего не видела, ничего не читала, ничего не знаю и вообще я в домике. Но он, будто издеваясь, разрывается трелью входящего звонка.
Это ребята из мастерской изделий из моха с радостным известием, что они наконец-то собрали для меня огромную коробку сфагнума. Я планировала использовать его на мастер-классе: набивать им проволочные конусы, а потом укоренять в нём суккуленты. И переживала, что не смогу раздобыть нужное количество, поэтому новость об огромной коробке прекрасна и достаточно значима, чтобы выбраться из проклятого анабиоза, из кровати, из дома и из каши собственных мыслей.
Мастерская моха находится в центре города, и когда я через пару часов забираю свой сфагнум, вариант занести его сразу в «Пенку» кажется куда разумнее, чем тащиться домой. Напоминаю себе, что Пётр уехал в командировку и я его точно-точно сегодня не встречу, поэтому натягиваю шапку на уши, перехватываю коробку поудобнее и иду в кофейню.
За стойкой сегодня Костя. Улыбается так широко, разве что за ушами не трещит, но, судя по его мечущимся зрачкам, сейчас это скорее нервное. Рядом с ним недовольная дама в шапочке с вуалью тычет длинным ногтем в чек и что-то сбивчиво объясняет, используя слова «Роспотребнадзор» и «суд». В витрину с десертами уткнулись носами две девчонки в спортивных легинсах и модных кроссовках и наперебой задают Косте вопросы, если ли в этом пирожном глютен и сколько калорий вон в той булочке. А с другой стороны переминается с ноги на ногу мужчина в куртке службы доставки, нетерпеливо размахивая накладными.
Маленькая катастрофа масштаба «Пенки».
Костик замечает меня и, продолжая прикрываться улыбкой, словно щитом, говорит:
— Ась, не могла бы ты позвать Надежду Алексеевну, пожалуйста?
Киваю и мчусь в служебные помещения, распахиваю дверь подсобки, открываю рот для крика о помощи. И в смятении замираю. Потому что Надя не привычно возится с бумажками за столом, а сидит на диване и обнимает плачущую девушку, успокаивающе гладя её по спине.
Узкие плечи, заплетённые в слабую косу светлые волосы, хрупкий эльфийский силуэт.
Я узнаю её мгновенно.
Пытаюсь дать задний ход и выйти из подсобки, но Надежда поднимает на меня глаза и задаёт вопрос одним взглядом.
— Костя просит подойти, — тихо говорю я. — Там… апокалипсис.
Она кивает и выпускает девушку из объятий. Ласково ей улыбается, стирает подушечками пальцев слёзы со щёк.
— Милая, подожди меня тут, хорошо? Я быстро всё улажу, и мы договорим. И чая тебе заварю, ромашковый подойдёт?
Ромашковый. В подсобке смертельно пахнет ромашками.
Пахнет Варей и предательством.
И я стою истуканом в дверях, не шевелясь и больше не дыша, пока Надя, проходя мимо, не спрашивает тихо, но настойчиво:
— Ась, ты со мной?
Эльфийка вздрагивает, услышав моё имя. Резко оборачивается, смотрит на меня своими огромными оленьими глазами, красными и блестящими от слёз, так, будто увидела призрак из далёкого прошлого. А потом подбирается, вытирает бледные щёки салфеткой и говорит своим мелодичным голосом, стараясь скрыть дрожь:
— Здравствуйте, Ася.
Это её выканье — как пощёчина. Пощёчина, которую я заслужила, и я отчётливо понимаю это сейчас, когда Варя — это не что-то далёкое, невидимое и «подумаю об этом позже», пока я пыталась урвать кусочек Петра для себя, а живая, настоящая, рыдающая на диване в «Пенке».
Я бормочу своё невнятное «Здрасьте» в ответ, ставлю коробку с мохом в угол подсобки, стягиваю с головы шапку и намереваюсь уйти — помочь Наде или вовсе стыдливо сбежать из кофейни, — но Варя останавливает меня вопросом:
— Вы здесь работаете?
Я киваю. Она поджимает губы.
— Давно?
— С ноября. Практически с открытия.
— Петя не говорил.
Её взгляд скользит вниз по моей фигуре, будто пытается отыскать следы его прикосновений под плотной бронёй пуховика. Я на мгновение выпрямляюсь и вскидываю подбородок, демонстрируя, что невиновна, но тут же инстинктивно подтягиваю к себе плечо, медленно и напряжённо, до тупой боли в мышце — там, где вчера действительно лежала его ладонь.
Я виновна.
— Может быть, потому что не о чем говорить? — произношу я.
— Правда? — Варя снова смотрит мне в лицо и переспрашивает слишком быстро, с чересчур очевидной надеждой. И тут же сама смущается своего пыла, а её большие светлые глаза вновь наполняются хрустальными слезами.
— Варя, послушайте. — Я повинуюсь внезапному порыву, скидываю с плеча сумку и сажусь на диван рядом с ней. — Между мной и Петром ничего нет.
