Пройтись пешком по Невскому от Московского вокзала до Дворцовой площади. Отстоять очередь в Эрмитаж, взять бесплатный буклет со схемой этажей, выбрать один зал наугад и провести в нём час или даже два, тщательно рассматривая все экспонаты. Выглянуть через мутное от непогод окно на Неву. Оставить музейные реликвии на следующий раз, снова выбежать на улицу, остановиться на середине Троицкого моста и глазеть на чёрные воды, поедая пышку. Кидать десятикопеечные монеты на постамент у скульптурки зайца Арсения на Заячьем острове, загадывая одно и то же желание раз за разом. На секунду присесть на массивные ступени здания биржи, отойти подальше и сравнивать вид с рисунком на пятидесятирублёвой купюре. Рассматривать следы от артиллерийских снарядов на колоннах Исаакиевского собора, зайти внутрь и зачарованно любоваться тысячей оттенков мрамора и смальты, подняться на колоннаду и расплакаться, потому что после долгих часов мерзкого мелкого дождя вдруг рассеялись тучи и небо разрезали кроваво-розовые полосы заката. Перебежать дорогу в неположенном месте на узкой улочке в центре, зайти во двор-колодец и задрать голову наверх, оборачиваясь на крики ширококрылых северных чаек. Поужинать шавермой, попинать носком ботинка поребрик, попытаться найти парадную с открытым выходом на крышу. Накупить открыток с рисованными котиками в книжном. Выпить бокал вина в баре на Думской. Приложить ладонь к стене дома и осознать, что когда-то здесь был подпольный литературный клуб или квартира какого-нибудь Достоевского. Отморозить пальцы, промочить ноги и сжечь нос под палящим всего два часа декабрьским солнцем. Влюбиться без памяти — в город.
Жаль только, что я всего этого не испытывала. Потому что никогда не была в Петербурге.
И сейчас, сидя в темноте машины Петра около собственного подъезда, мне очень хочется принять его приглашение. Мне хочется поехать с ним в Питер, хочется гулять, дышать и захлёбываться впечатлениями. Хочется встречаться у какого-нибудь позеленевшего от беспощадных ветров памятника, когда Пётр закончит свои командировочные дела, а я нагуляюсь до ломоты в ногах. Хочется сплетать свои пальцы с его, как мы только что это делали, и рассказывать всё, что я увидела за день. Хочется спрашивать, чем мы теперь займёмся вместе, потому что до утра или до поезда, или до самолёта, или до возвращения в реальность ещё так много времени.
Но я, конечно, никуда не поеду.
Почему — очевидно. И я отказываюсь портить момент пошлыми выяснениями отношений, разборками, кто жена, кто любовница, а кто подлый врун. Поэтому с трудом отрываю взгляд от красивого даже в усталости и напряжении лица Петра, неожиданно какого-то родного, выхожу из машины, аккуратно закрываю за собой дверь, взбираюсь по ступеням, ввожу код домофона и захожу в подъезд. Не оборачиваясь.
В тесной кабине лифта, поднимающего меня на седьмой этаж, слишком светло для моей обугленной души, и я непроизвольно прикрываю глаза, устало опускаю плечи, прислоняюсь лбом к холодному рекламному щиту с объявлениями на стене.
И принимаю взрослое решение покончить со всем этим.
Пора.
Да, мне нравилось, что Петра в моей жизни опять стало много. Нравилось, что мы снова общались — больше и чаще, обмениваясь лишь нам понятыми цитатами, вытаскивая тонкие ниточки былых воспоминаний из общего кокона, щекоча нервы неоднозначностью наших отношений. Но заигрались. Зашли слишком далеко — туда, где в конечном итоге станет больно всем. Когда-то это надо будет прекратить. Например, сейчас.
Раздеваюсь, встаю под душ и долго тру жёсткой кактусовой мочалкой шею в том месте, где ещё час назад лежала его ладонь. Забираюсь под одеяло и усиленно пытаюсь уснуть. Но лишь кручусь на месте, скатывая простыню в трубочку, взбивая подушки в бесформенные бугры, путая волосы в колтуны. Кожа горит, но мне холодно, а одеяло кажется слишком тяжёлым, постельное бельё — слишком грубым, кровать — слишком широкой, слишком пустой, слишком чужой и одинокой. И даже плей-лист с АСМР-видео, проверенное средство от бессонницы, не помогает, лишь заставляет ещё больше ворочаться и время от времени шумно вздыхать.
Заснуть удаётся только несколько часов спустя. Сразу после того, как я вылезаю из постели, чтобы надеть брошенную на комод толстовку Петра. Ложусь обратно, натягиваю капюшон, подбираю под себя ноги, тону под селем воспоминаний, вдыхаю аромат трепещущих на ветру дубовых листьев, закрываю глаза.
И открываю их, когда экран оставленного рядом с подушкой телефона кричит, что уже почти одиннадцать часов утра.
