Лже-граф вновь сдвинул брови, все еще сомневаясь, в правильности подобного решения. Ведь если Беллами проговорится о его тайне, это может повредить госпоже Юлии и ее супругу. Но, с другой стороны, времена теперь изменились, и вряд ли кто-нибудь слишком косо посмотрит на Андрея Михайловича, выйди правда наружу.
— Что ж, вот вам моя история, дорогой Беллами. Она будет длинной, но я не могу ничего утаить, иначе вы не поймете всего ужаса, что охватил меня сегодня при известии о гибели Тараса Григорьева…
Утром следующего дня, когда солнце уже осветило первыми лучами небосвод, Василий и Беллами все еще сидели на смотровой площадке, кутаясь в шерстяные одеяла. Ночь выдалась холодной, и караульные не без насмешек поделились с незваными гостями своими согревающими сокровищами.
Свою историю Василий уже закончил, но никто из мужчин не хотел уходить, продолжая переживать за судьбу кузнеца.
— Получается, обещание супруге обязывает вас задержаться здесь еще на пару десятков лет? Пока Ия не вырастет, и вы не сможете выдать ее замуж? — спросил доктор Кло.
— Замуж? — удивленно переспросил Василий.
Почему-то прежде ему и в голову не приходило, что замужество приемной дочери сможет избавить его от данного обещания. А ведь в словах Беллами была огромная доля истины! После замужества Ии Василий мог со спокойной душой возложить заботы о ней на плечи ее избранника.
Впрочем, была в словах доктора Кло и другая доля истины:
— Не слишком ли это жестоко? Мне кажется, госпожа Тамара простила бы вас, если бы вы приняли решение вернуться на родину к отцу и — кто знает? — к невесте. И не тратить лучшие годы своей жизни на воспитание ребенка, к которому не имеете никакого отношения. Тем более что о девочке есть и всегда будет кому позаботиться.
— Но я не простил бы себе того, что бросил малышку, — прошептал Василий.
Он поднялся, разминая затекшие от долгого сидения конечности. Уже ненужное одеяло упало с плеч на дощатый пол. Молодой человек вновь встал лицом к пустыне, оперся на перила. Через пару секунд Беллами встал рядом в той же позе.
— По правде сказать, я уже столько раз упускал благоприятные возможности, столько раз сдавался, пасуя перед малейшими трудностями, что узнав об интересе Тараса Григорьева к дочери, дал себе слово, что в этот раз пойду до конца.
— Но вы уже дошли до конца, друг мой, — заметил Беллами, не понимая, как можно зайти дальше.
— Я дошел всего лишь до Южной заставы, — глухо отозвался Василий.
— Уж не хотите ли вы сказать, что намерены продолжить путь? Идти туда — в пустыню… Бога ради! Там нет ничего кроме смерти!
— Григорьев там.
— Он умер! Разве вы не слышали, что говорят солдаты в гарнизоне? От жары, от жажды или от рук бедуинов, но он умер.
— А если нет? Что если он все еще жив? Что если его можно вернуть?
Доктор Кло отшатнулся от собеседника. Вздернул правую руку вверх, намереваясь приложить ее ко лбу Василия и убедиться, что молодого человека не одолевает жар. Но вдруг остановился, понимая, что дело вовсе не в болезни тела.
— Вы отдаете себе отчет в том, что можете погибнуть сами? — спокойно спросил доктор Кло.
— Да. Но лучше погибнуть там, от рук врагов, чем год за годом стареть здесь в окружении людей, которые совсем не знают тебя. Лучше умереть, чем год за годом продолжать думать о том, что на другом берегу моря твоя жизнь имела бы куда больше смысла.
Василий говорил спокойнее, но время от времени в голосе его слышались нотки, выдававшие прежнее волнение. Доктор Кло прикусил губу, раздумывая над состоянием своего неожиданного пациента и своими дальнейшими действиями.
Когда Василий закончил свою речь, Беллами согласно закивал, потому как спорить со словами молодого человека не видел смысла. После чего добавил:
— Но в таком случае, вы не оставляете мне выбора.
Василий вздрогнул от этих слов и от того, как ровно они были произнесены. Резко повернулся к доктору, предчувствуя неладное. В свете начинающегося дня было отлично видно, что его недавний попутчик криво улыбается.
Вот уже несколько дней подряд молодой графине не спалось по утрам. Анна просыпалась задолго до рассвета, переворачивалась с бока на бок, пыталась устроиться удобнее на спине, но сон упорно обходил ее стороной. Не спасали ни пуховая перина, ни подушки, ни выпитое на ночь молоко с медом — лекарство, которое прежде помогало девушке всегда.
Анна пыталась гнать прочь дурные мысли о своей внезапной болезни, потому что ничем иным свое состояние девушка объяснить не могла. Пыталась не думать о любимых и любящих, которым совсем не хотелось жаловаться и которых совсем не хотелось расстраивать.
Конечно, было бы разумнее рассказать все супругу и обратиться за помощью к доктору. Но девушку пугало то, что врач может подтвердить все ее худшие догадки. Ей делалось дурно от мысли, что ее догадки могут оказаться не самым плохим, что скажет ей врач.
В конце концов, молодая графиня набралась смелости и рассказала о своих страхах верной и преданной Фаине.
— И давно это продолжается? — поинтересовалась служанка.
