– Нет, нет, Алина, нет, – он склонился ниже, к ее уху, не обращая внимания на боль в собственном теле. – Нельзя! Алина, Алина… вы спасли нас, нужно еще немножко потерпеть. Вы все можете. Пожалуйста, девочка. Помоги мне. Пожалуйста. – Тротт схватил ее за руку, положил на сломанные ребра, прижал своей. – Холод, – уговаривал он – принцесса смотрела в небо, и только по редкому морганию было понятно, что она еще в сознании, – почувствуйте холод. Где болит?
Алинка выгнулась, рвано выдохнула – и он сжал ее пальцы, наконец-то ощущая легкий холодок под ребрами.
– Молодец, девочка, да, вот так… – схватил за плечи второй рукой, притянул к себе, пытаясь удержать целительную волну, усилить – и тут принцесса выдохнула второй раз, и от ее тела вместо прохлады вдруг вновь ударил поток невыносимого и чудесного жара, заставляя Тротта жадно, захлебываясь, стонать ей в шею. Он впитывал пламя и ощущал, как из срубов на спине с болью пробиваются новые крылья, как затягиваются раны и проясняется голова.
Когда Макс положил принцессу на землю, она снова была без сознания. Он посмотрел на свои полупрозрачные руки – и затем быстро и спокойно, словно эмоции остались где-то за гранью, запустил пальцы Алине в грудь и, нащупав сломанные ребра, соединил и срастил их края, восстановил пробитое легкое, убрав из него сгустки крови. Срастил крылья, залечил ушибы и ссадины – и, когда руки стали материальными, без сил свалился рядом с принцессой.
Алина пошевелилась. От нее снова веяло невыносимым жаром. Повернула к Тротту голову – глаза ее были чистыми, здоровыми, улыбнулась бледными губами и протянула к нему руку. Он кое-как сел, сгреб ее в объятия и сжал – девочку, которая пролезла ему в сердце и стала дороже всего и всех в двух мирах. Живую девочку, которая кинулась с ножом на заведомо сильнейшего противника, чтобы защитить его, Макса.
– Все? – снова спросила она хрипло.
– Все, теперь точно все, – пробормотал он, невесомо целуя ее в висок. – Вы вся горите, Алина. Что это?
– Не знаю, – прошептала она. – Не могу это контролировать.
Жар стал опаляющим, и принцесса рвано выдохнула Максу в плечо. Огненный кокон окутал их обоих, и Тротт опять застонал от притока тьмы, заставившей его тело заледенеть. Закричала и Алина, выгибаясь в его руках и судорожно поджимая свои крылья, которые на глазах покрывались черными перьями, – и ее огонь наконец-то иссяк, оставив их, измученных, опустошенных, лежать, сжимая друг друга в объятиях, в нескольких сотнях шагов от обращенной в прах земли.
Над заснеженной тундрой рассвет только-только начал расстилать свое розоватое покрывало, а старый шаман Тайкахе уже не спал. Старикам мало надо сна, и он под еще зеленоватым от мороза ночным небом задал корм оленям, побеседовал со снежными духами и умиротворенно, как старого друга, послушал далекое стылое море. А сейчас варил воду на очаге, щедрой рукой бросая травы и ягоды в котел и по привычке поглядывая в него: нестабильные стихии всегда давали возможность увидеть о прошлом, настоящем и будущем больше, чем доступно обычному человеку.
Так он узрел, как закрыл медвежий король проход в другой мир, и успокоенно покряхтел – объяснилось вчерашнее утреннее возмущение стихий. А затем увидел, как вкалывали сыну Бера в руку иглу, а тени на снегу показывали, что полдень давно уж прошел.
Нахмурился шаман, поцокал языком и стал мешать ягодный вар, гортанно приговаривая:
– Явись-явись, медвежья жена! Явись-явись, медвежья жена!
И показалась ему в кипящей воде спящая медведица – вот и солнце взошло, полукруг над ней сделало и снова в сумрак ушло, а не проснулась медведица, не обернулась солнечной королевой со смеющимися ласковыми глазами и светлыми, как мех ласки, волосами. Забеспокоился старик, заметался по яранге своей:
– Спит медвежья жена, опять спит! Ай-ай, опять спит!
Схватил полог ее красный свадебный, костяным ножом тонкую полосу отрезал, шесть волос у себя выдернул, с лентой в косицу сплел, заговоры бормоча. Повязал, как браслет, на левую руку, вынул на этот раз две иглы – и загнал одну в одно запястье, а другую в другое.
Исчезли под кожей волшебные иглы, в энергию обета перетекая, ауру королевы к ауре якоря пришивая. Застонал шаман, закричал, словно огнем его объяло, из яранги выскочив, по снегу покатился, корчась, чтобы боль немного притушить. И замер, дыша, как раненый зверь.
Теперь надо, чтобы остальные якоря до конца выдержали, не сломались. Немного игл осталось, да боли в этих иглах много. Ошибся один, а платить болью все будут. Второй ошибки королева не переживет.
Шаман встал на четвереньки, затем поднялся и медленно побрел обратно в ярангу. Надо было собираться в дорогу: не только ему двойную ношу теперь нести, но и тому, кто обет нарушил вольно или невольно. Вкалывать королю по две иглы теперь, а остальным по одной, как прежде, но с болью двойной.
