Несомненно, вместе с эстонцами и финнами Юденич добился бы своего, взял Петроград. Это могло изменить весь ход борьбы. Но Юденич, покрутив свои знаменитые усы, погладив наголо обритый блестящий череп, обратился к высшему командованию за советом. К Колчаку и Деникину. Те ответили коротко: «Только единая и неделимая». «Навечно!»… Эх, политики…
А Ленин чуть позже эту независимость признал. Более того, одарил новые государства подарками, заставившими вспомнить полузапрещенное слово «царские». Щедрые то есть. Эстония получила в дар всю российскую недвижимость на своей территории, пятнадцать миллионов золотых рублей (огромная сумма для маленькой страны!) и вдобавок на длительный срок, бесплатно, на территории России концессию – один миллион десятин леса для вырубки.
Царские подарки получили и остальные прибалтийские державы в благодарность за признание советской власти в России. Молодая и обнищавшая Республика Советов спешила утвердиться любой ценой и вновь пробить окно в Европу. Ленин всякий компромисс называл временным, не стеснялся. И побеждал. Те шахматные партии, которые разыграл на территории бывшей Российской империи пролетарский вождь, и те, которые оставил в ничейной, то есть компромиссной позиции, через двадцать лет доиграл Сталин. «Мудрый ученик» по части выигранных эндшпилей превзошел учителя.
Когда остатки разбитой армии Юденича побежали к эстонской границе, чтобы укрыться там, «за кордоном», они встретили колючую проволоку и пулеметы. Зримое воплощение перехваченного компромисса. Выросшее за счет беженцев, за счет женщин и детей войско Юденича почти трое суток мерзло в пурге, ожидая милости от эстонских властей. Несколько сотен человек замерзло, несколько сотен или даже тысяч стали инвалидами, прежде чем им разрешили войти.
Нет, не могли тягаться полководцы Русской армии, ее «вожди» с военачальниками Красной армии и большевистскими политиками. Иной характер мышления, иная система взглядов. Поэтому Деникин начисто проиграл Махно, недооценив и не поняв крестьянского батьку. И, трагически опаздывая, в условиях жестокого поражения, почти разгрома, Антону Ивановичу пришлось поворачивать Третий армейский корпус генерала Слащёва, нацеленный на поддержку левого, у Севска, фланга отступающей Русской армии и бросать его на Екатеринослав, против Республики батьки Махно. Но это – чуть позже.
А сейчас, расправившись руками начштаба Романовского с непокорным полковником Цвиричевским, Деникин еще рассчитывал на чудо. Розовой окраски фатализм, вера в счастливую судьбу – не лучшее мировосприятие для полководца, который повелевает судьбами сотен тысяч человек.
Екатеринослав жил своей обычной жизнью.
Кафешантаны и роскошные магазины, правда, все были закрыты. Народ, одетый бедненько, но пристойно, в перешитом из военного обмундирования, сновал по улицам, не обращая внимания на махновские патрули – хлопцев в свитках, кожушках и папахах.
Кругом виднелись растяжки: «Первый всеобщий Съезд вольных Советов». Рекламные тумбы были заклеены небольшими афишками: «Только анархия дает полную свободу», «Батько Махно – народный батько», с портретом, отдаленно напоминающим Нестора.
Небольшая группка зевак столпилась вокруг тощего впалогрудого юноши, который, взобравшись на мусорный ящик, с подвыванием читал стихи:
Новая республика, новые призывы, новые идеи! Но кому захочется петь под взрывы и пламя пожаров? Разве что черногвардейцам Махно, профессионалам нескончаемой революции.
Прохожие вздрагивали при виде объявления: «За каждого выявленного полицейского, или офицера, или судейского чина – вознаграждение 100 рублей». Впрочем, некоторые не вздрагивали. Если повезет, можно заработать!
В штаб выстроилась длинная очередь. Люди всяких званий и сословий стояли на осеннем ветру.
…Наверху, на втором этаже, повстанцы сгружали привезенные мешки с деньгами. Купюры ссыпали в деревянные ящики и плетеные корзины. Махновец, по виду бывший учитель, следил за тем, как хлопцы взвешивали ящики и корзины на весах и делали пометки в амбарной книге. Эх, нет Лашкевича! Порадовался бы такому богатству!
– Банки, рабочие кассы не обижали? – спросил учитель у привезших деньги махновцев.
– Борони Боже! Батько не велив… Только контрибуция с багатеев.
Оглядев рассыпанные по полу и стоящие в корзинах и мешках деньги, молоденький, только недавно мобилизованный махновец спросил у учетчика:
– А говорилы, шо при анархии грошей не буде? А ци ж куда? В печь?
– То опосля полной и окончательной победы грошей не будет, – заученно ответил учетчик.
В соседней комнате, в бывшем кабинете Лещинина, в кресле сидел сам батько, держа палку между коленями. Тут же присутствовали Галина, Сашко Кляйн и Юрко. «Комиссия» – было написано на листке бумаги над их головами.
