– Песок, хлопцы! – обрадовался Щусь. – Плавни!
Вскоре они спустились в низину. Над ними нависали ивовые ветви. Высились осокоры. С двух сторон их обступали заросли куги, камыша. Чуть передохнув, Лёвка продолжил путь по лужам…
Вдали показалась спрятавшаяся в зелени крытая камышом хибара. Залаяла собака. Жилье! Тепло!
В хибаре Нестора уложили на накрытую лоскутным одеялом лавку. Галина напоила его из глиняной кружки. Губы Нестора едва шевелились, вода стекала по подбородку. Глаза запали, на лице легли тени.
Юрко застыл у двери, худой, скорбный, не знающий, чем и как помочь батьку.
– От, Юрась, первый раз не знаю, что делать, – в отчаянье сказала Галина.
– Може, я… той… десь лекаря найду.
– Боюсь. Можешь беду привести вместе с лекарем.
– А вы помолиться! Я под пулямы всегда молюсь… Тыхенько так… про себе… И колы убью когось – молюсь. Шоб Бог грех простыв.
– Тебе, Юрась, можно. Ты простой хлопец. А мне нельзя.
– Всем можно… Нема такого закону, шоб не молыться…
– Анархистам нельзя.
Лицо Нестора выглядело почти безжизненным. Капли воды сгорали на губах. И лик Богоматери в углу, украшенный засушенными цветами и рушниками, был скорбный и отрешенный.
Юрко поглядел на икону, и пальцы его сложились в троеперстие.
– Ну, раз нельзя вам, тоди выйдить, – сказал он Галине. – Я помолюсь. Од мене, може, тоже дойде до Бога!..
Нестор медленно открыл глаза. Он сильно исхудал, лицо было покрыто многодневной щетиной. Смотрел по сторонам, пытался вспомнить комнату, в окно которой скреблись ветки верболоза… Увидел Галину, сидящую возле его кровати… Юрка, придремавшего в углу…
– Де мы? – ровным голосом спросил Махно. – В Крыму?
– Лежи… Все хорошо. – Галина положила руку на лоб Нестора, затем поднесла к его губам кружку: – Попей. Для прылива силы…
Махно сделал несколько глотков, Галя поддерживала его голову.
– Главное, Перекоп закрыть, – прошептал он. – А Сиваш в холода им не одолеть…
Видно, мысль о спасении в Крыму преследовала его и в бреду. Галя пригладила его волосы, тихо прошептала:
– Теперь пойдешь на поправку.
– Долго я… от так?
– Все холода проболел, – пояснила Галина. – Снега уже сходят. Но ты лежи, набирайся сил. Скоро солнышко выглянет, станет теплее, травка зазеленеет. А потом соловьи заспивают. Очень хочется соловьев послушать…
Под убаюкивающий голос Галины он закрыл глаза.
…Через некоторое время Махно уже сидел на лавке возле хаты. Ивы и верболоз вокруг распушили почки. Батько был уже выбрит, но все еще опирался на палку. Рядом с ним примостился Черныш, чертил прутиком на песке несложную схему.
– Мы уже было пробились до Мелитополя, до Крыма рукой подать. Но Красна армия вцепилась – не одолели. А пока мы с ней грызлись, Слащёв успел в Крым уйти – и все! Сейчас белые войска в Крыму. Заперлись и сидят там.
– В Крыму… – медленно произнес Махно, осмысливая новость. – Я всегда знал, шо Слащёв – один из самых умных генералов… А де ж наши хлопцы?
Черныш только вздохнул, отвел глаза.
– Шо ты меня жалеешь? – спросил Махно, и в глазах его возник слабый еще, но такой знакомый огонек гнева. – Не надо меня жалеть!
– Кто помер от тифа та от ран, а кого красные расстреляли, – стал негромко рассказывать Черныш. – Кой-кто из командиров на хуторах прячутся… Твой Григорий и Сашко Лепетченко на Надеевом хуторе… Словом, кто где… А большинство хлопцив замобилизовалось в Красную армию.
– А наши батьки-анархисты?
– В Харькове. Там теперь красные, но их не тронули. Вроде им «Набат» издавать разрешили. А Зельцер остался, недалеко тут, на хуторе Бугаи. Тоже перетифовал. Счас типографию налаживает. Бабу ему нашли, вдовую молодицу. Она его и выходила. Новые гроши для селян малюет, на базарах берут. Не бедствует. И в смысле харчей, и так…
– А Лёвка Задов? Феня?
– На Донбасс подались. Сперва возле тебя были. Оголодали. Какой здесь, в плавнях, достаток? Одна рыба…
– Так кто ж у нас остался?
– Человек пять охраны от тифа померли. Остальные есть. Восемь человек. Да Галина, да я, да Юрко… Такая компания.
Махно окинул взглядом Черныша, Юрка, стоящего у дверей хаты:
– И шо ж, это вся наша армия?
Черныш промолчал. Махно палкой зачеркнул нарисованную Чернышом на песке схему, как ненужное прошлое, встал и, стараясь не хромать, пошел по песчаной тропке. Юрко и Черныш следовали за ним. Махно остановился, обернулся.
– Не може быть, шоб все кончилось, – сказал он почти со слезами на глазах. – А як же Третья революция? Як наша республика? Зачем меня Бог, чи кто там наверху есть, в живых оставил? Шо-то ж он думав? Нет, это ще не конец, хлопцы! Ще не конец!
И он с силой ударил палкой, словно шашкой, по кусту верболоза. Но гибкие ветви тут же выпрямились, словно бы доказывая тщетность батькиных потуг. Только желтая пыльца с зацветавших почек еще долго легким облачком висела в неподвижном воздухе.
Сердито зашвырнув палку в кусты, Махно направился к хате.
Весна вторгалась в Великую Степь. Ей, весне, никто не в силах был оказать сопротивление. Бесполезно! Яблони в садах уже набухали цветочными почками. Пчелы делали свой первый весенний облет…
