…На Надеевом хуторе Сашко Лепетченко и Григорий Махно сушили в амбаре семенное зерно. Высыпав из мешков на брезентину, расстилали его тонким слоем.
– Ничого. – Григорий зачерпнул зерно ладонью, жадно принюхался. – Озимые пропали. Може, хоть ярови вродять…
– Мало ж на две семьи, – заметил Лепетченко. – Ну шо таке три мешка?.. А до лета ще ж и шось есть надо!
– Якось переживем. Главне – отсеяться… Ты пахать не розучився?
– Може, й розучився. Ничого, выучусь заново. Главне, за плуг вцепыться. А тоди, може, само вспомнится… Правда, мозолей тех нема. – Сашко стал рассматривать свои руки. – Другие есть, ось на цьому пальци. – Он согнул и разогнул правый указательный палец, как бы нажимая на спусковой крючок.
Они засмеялись, но не слишком весело. И вдруг услышали, как несколько человек с криками пробежали по улице.
– Та хай бигают, – видя беспокойство друга, сказал Сашко. – Наше дело теперь селянске… Я чув: амнистия объявлена.
Но мимо клуни пронеслись еще несколько селян. Сашко и Григорий оставили работу. Прислушались. Услышали возбужденные голоса, нарастающий гомон. Где-то неподалеку собиралась толпа. Чей-то женский жалобный крик разносился по улице:
– Ой лышенько! Последне забырають!.. Шо робыться, люды добри!..
– Идем, Сашко, розберемся, – предложил Григорий.
– Не надо, Грыць! Мы чужие в хуторе. Мало шо там. А ты ж Махно. Тебя первого в тюрьму упекуть!
– Потому и пиду, шо я Махно, – сказал Григорий другу. – Скажуть, брат самого батька, а сховався, як крыса… Нестор бы не ховався. – И он пошел к выходу. – А ты, Сашко, пока тут побудь.
– Ну да! – усмехнулся друг и пошел следом за Григорием.
Неподалеку стояли несколько возов, в которые разномастно одетые люди сносили мешки с зерном. Некоторые, с винтовками в руках, обеспечивали охрану.
– У мене всього два мешка й було! – продолжала кричать баба. – А дитей годувать? А отсияться чем?
Остальные угрюмо молчали.
– Кто такие? – спросил Григорий, выступив из толпы. Так как тон у него был командирский, а вид начальственный, один из вооруженных продотрядовцев неуверенно, словно оправдываясь, ответил:
– З литейного мы… За хлебом.
– Бачу, шо за хлебом. А хиба не знаете, шо посивна скоро?
– Так голодують рабочи, – снова стал оправдываться продотрядовец.
– Ну, попросить. Може, у кого лышне? – подсказал Григорий.
– Шо тут за балачкы? – вмешался человек в свитке, но перекрещенный ремнями и с кобурой, видимо, командир. – Загружайте! Сказано, шо в махновских селах подчистую все забирать!.. Ще трех свыней надо…
– А ну сгружай назад! – закричал Григорий.
– А ты хто такый? – спросил командир отряда.
– Я – Махно!
Командир стушевался. Исподлобья посмотрел на все возрастающую толпу, на Григория, который в отсутствие брата как бы взял на себя роль вожака.
– А, черт з имы! – махнул рукой командир. – Хай начальствие розбирается! Сгружай, хлопцы!
Продотрядовцы стали неохотно стаскивать мешки на землю.
Едва начало светать, Григорий и Сашко, спавшие одетыми, начали быстренько собираться в дорогу. На ходу выпили молока, заедая хлебом.
– Отсеялысь… дай Бог ноги! – мрачно усмехнулся Сашко.
Они тихо вышли на улицу. И у калитки столкнулись с красноармейцами…
…В пустующую хату с заколоченными окнами, давно брошенную хозяевами, красноармейцы втолкнули нескольких селян. Среди них были Сашко Лепетченко и Григорий. Руки у всех были связаны.
Следом в хату вошел плотный человек с белесым, словно мукой обсыпанным лицом. Он стал медленно расхаживать перед арестованными, пристально вглядываясь в их лица.
– Я есть начальник тивизии Пальверре, – сказал он с заметным акцентом. – И я имею полномочия покончить с бунтом… Кто из вас есть зачинщик бунта?
– Во, нови германци знайшлысь! – заметил старый дед, скрюченный жизнью и годами и, должно быть, от этого особо смелый.
– Я не немец, – спокойно ответил Пальверре. – Мы, эстонцы, не любим немцев. Мы воюем вместе с Красной армией, чтоб не было больше стар-рой России.
– Стара Россия в Крыму, – сказал дедок. – Може, й вам бы туды?
– Имею приказ здесь наводить пор-рядок, – все так же спокойно, словно на уроке перед несмышленышами, продолжил эстонец. – А кто у вас Махно?
– Ну, я Махно, – отозвался Григорий.
Пальверре, усмехнувшись, покачал головой:
– Молодой! Зачем говор-рить неправду? Махно мертвый.
– Я брат его, Григорий! – заявил Гришка и упрямо добавил: – Махно живый!
Пальверре посмотрел на него, потом на остальных. Присел на подоконник. Какое-то время размышлял.
– Все равно, – сказал он сам себе. – Здесь все Махно! – И снова посмотрел на арестованных. – Мы будем вас немного расстр-реливать.
Лица арестованных вытянулись.
– Мы никого не обижалы, – вступился за всех Григорий. – И ще знаем, шо есть такое решение властей об отмене смертной казни. И амнистия повстанцам вышла.
Пальверре покачал головой. Пальцем подозвал помощника. Тот достал из командирской сумки какую-то бумагу, передал начдиву.
– Вот есть дополнение к постановлению, – сказал Пальверре. –
