Про своего друга Рыба никогда никому не рассказывала. Об уголовном деле – тоже. Писем никому не писала. Целыми днями она сидела за деревянным столом на лавке и молчала. Иногда она играла в шашки, иногда читала женские романы, иногда на ее глаза набегали слезы. Ночами Рыба оглушительно храпела. За это ее наказывали – сажали на ту же самую лавку, прибитую к полу, и она читала под тусклым светом лампочки те же романы, что и днем.
Если Рыбу сильно задевали сокамерницы, она начинала говорить что-то невнятное страшным визгливым голосом. С ней предпочитали не вступать в диалог. Бывало, Рыба притворялась глухой на одно ухо, чтобы не слышать обращенных к ней просьб и предложений – например, сделать уборку в камере, то есть подежурить.
В день, когда ей дали десять лет лишения свободы, с помощью казенных ножниц и станка Петруха сделала Рыбе вполне приличную прическу в подарок. Седые лохмы смели и выкинули, а Рыба смотрела в обломок зеркальца и тихо мычала что-то довольное почти до отбоя.
Недавно мне снился сон. Я прыгаю с высоты, лечу и падаю на руки юноше в белых одеждах. Так повторяется несколько раз, и я жалуюсь ему: я не могу, не могу больше падать. А я уже устал тебя ловить, улыбается он.
Невероятно хочется ледяного пива. Пива и курнуть. Зимой в камере холодно, летом – чудовищно жарко. Духота, вонь, клопы грызут с особой жестокостью. Как же было хорошо прошлым летом! Смерть была тогда чем-то нереальным – а теперь она рядом, в каждом разговоре, в каждой шутке, в наших глазах.
Курили мы с ребятами в длинном зеленом дворе на Литейном проспекте. Мимо нас бегали кроссы школьники, чем вызывали наши улыбки и одобрение. Разговор шел о нравах в Христианской гуманитарной академии, где учился на психолога друг Саня.
– Таджиков понагнали! – говорил он мрачно. – Какая она, на хуй, христианская?! Они по-русски почти не понимают…
– Я, братуха, приехал с юга недавно, и то там такого нет! А сколько здесь черных! – горячился Рустам.
Внезапно к нам подошел милиционер – Саня только и успел марки и гашик из руки на урну переложить и накрыть бумажкой.
– Хули вы тут сидите? – мрачно спросил мент.
– Общаемся, – сказала я.
– Пьете?
– Нет.
– Что «нет»? – заорал мент и пнул ногой бутылку из-под портвейна. – Ваше?
– Мы такое не пьем. Мы вообще не пьем, – сказал Саня.
– А хули вы тогда здесь вообще сидите? – озлобился сотрудник милиции. – Документы!
Изучив наши бумажки, добавил:
– Сидят тут. А рядом за кустами человека убили. А вам и по хрену. Слышали чо?
– Нееееееееее! – уверили мы. – Но нам по хрену!
После второго такого же мента стало ясно, что двор неудачный и пора пойти погулять, тем более что уже хотелось пива.
Еще год назад чужая смерть казалась такой незначительной! А сейчас она слишком привычная. Я ее совсем не боюсь, наоборот – она мой друг, мой единственный способ наебать систему, когда надоест слушать эти бесконечные истории.
«Говорила я ему, предупреждала, – горячилась Петрова в камере женского изолятора. – Просила как человека: не зли меня, я наркоманка. Нет, выдрочил! Теперь сиди из-за него лучшие годы! Он-то отдыхает, лежит в земле себе, а я тут говном дышу, на суды катаюсь! Маму с детьми не вижу, не ебалась полгода, врезаться хочу, в ванне полежать…»
Она невысокая, с вьющимися черными волосами и большими серыми глазами. Вставить два передних зуба – вылитая Наташа Королева. Арестовали Петруху за убийство соседа.
С собой у нее оказалась куча полезных вещей, которые они с мамой собрали на скорую руку, пока оперативники заполняли бесконечные протоколы. Первоходок поразила предусмотрительность этой веселой, острой на язык женщины: она захватила даже полиэтиленовую шторку для душа, которой можно было занавесить угол с унитазом и умывальником.
В передачах такие шторки не пропускали – не положено занавески, вся камера должна просматриваться из глазка. Но в женской тюрьме режим чаще все же закрывал глаза на то, что угол загорожен, если заключенные вели себя покорно и вежливо. Петруха сидела не первый раз и знала, что на обыске иногда можно договориться. Кроме того, всегда остается шанс, что вещи досматривать будут невнимательно.
Шторку Петруха отвоевала у матери, Анфисы Ивановны. Та была очень недовольна, что дочь убила соседа. «Ты-то отдыхать будешь лет семь, – возмущалась она, – а я детей твоих корми, в школу води, на танцы води! А я тебе новую шторку в камеру вонючую! На передачи больше не рассчитывай!» – «Хоть на тюрьму сигареты загоняй раз в месяц, в колонии уже работать пойду…» – торговалась Петруха, запихивая в спортивную сумку запрещенные чайные ложки.
