В этой семье не была судима только Анфиса Ивановна. По-житейски мудрая, она твердо знала законы и воровские понятия и могла поставить на место любого. Твердый характер сформировало сиротское детство. Пока мать Анфисы мотала срок за сроком, девочка не только училась и подрабатывала, но и возила мамке передачи. Сидела родительница за употребление и продажу мака и марихуаны. Ровно за неделю до освобождения бабушка Петрухи опять накосячила – взяла да убила циричку, и срок ей продлили. В семье бедовую мамашку Анфисы не осуждали: сотрудница колонии «по бесу» отняла у одной из зэчек сигареты, справедливость пришлось восстанавливать своими силами… Отсидев еще лет десять, она вернулась домой и наконец зажила в свое удовольствие. Многие ее уважали и заходили в гости – послушать байки, попросить совета или купить наркоты. Анфиса к маминому освобождению уже вышла замуж и родила двоих детей, девочку и мальчика.
Еще маленькими ребятишки любили играть у бабки на балконе среди мешков мака и конопли. Воровали у нее травку, накуривали одноклассников… Но это были просто шалости. В последних классах Петруха с братом, как и бабка, сели на иглу. В Советском Союзе синтетических наркотиков почти не было, поэтому они варили ханку, курили дешевую дурь да бухали. Время на проспекте Большевиков летело незаметно. Петруха вышла замуж за автослесаря и наркомана Вову. Когда того посадили, Петрова не кручинилась, а развелась и вышла замуж снова – за веселого вора и наркомана Ромку.
Анфиса проклинала свою жизнь, вытаскивая детишек из бесконечных неприятностей, выкупая свои сковородки из очередной скупки, выгоняя из квартиры неадекватных гостей. Она считала, что Петруха «ваще без башки», но во всех неприятностях принимала сторону дочери. Например, когда коллекторы требовали у Петрухи старый долг, возмутилась:
– Ничего не получите! Посмотрите на нее, улыбнись-ка, доча, – кому ваш банк вообще кредиты дает?! Вы что, слепые? Костюмы понадевали дорогие, понты раскидываете дешевые! Вы данные хоть проверяете, перед тем как деньги раздавать? Она уже двенадцать лет на учете в наркологическом диспансере состоит. Безработная, живет с детьми за мой счет. Как банк ей вообще дал кредит?
– А что, мама, я отдам, – глумилась Петруха. – Возьмите меня к себе на работу в банк, да хоть уборщицей. Отработаю все!
Коллекторы вынуждены были уйти ни с чем…
Когда от передозировки умер брат Петрухи, Анфиса почти сломалась. Ровно год каждый день она напивалась до бесчувствия. Фото сына стояло на кухонном столе, Анфиса выла от горя, обвиняя дочь, мать, себя и весь мир. Через год она поехала к наркологу, тот закодировал ее, и больше Анфиса никогда не притрагивалась к алкоголю.
Петруха работала в том же детском саду, что и ее мать, и тоже родила двоих детей, только от разных мужей. Анфиса рассказывала на работе как анекдот, что один раз девочки спорили, чей папа лучше. «Я их уравняла сразу, сестричек этих! Еще не хватало! Говорю: оба наркоманы, из тюрем не вылезают. Один другого лучше – что твой папаша вор, что твой выродок! Так они сразу помирились и заревели. А то развели хвастовство!»
Петруха же второго мужа любила. «У нас самый крепкий брак, – с гордостью говорила она. – А все почему? Потому, что то он сидит, то я! Редко видимся… А ведь все наши одноклассники уже развелись!»
Самым веским доказательством любви к Ромке она считала зимнюю поездку к нему на длительное свидание в Карелию. Ехала она туда впервые, насколько тщательно обыскивают родственников, не знала, поэтому наркотики брать с собой побоялась. На дорожку Петруха врезалась так, что Анфиса заносила ее в вагон поезда. Но кумары были неизбежны, и на второй день свидания у нее потекли сопли и слезы. «А приходилось трахаться, девчонки…» На обратном пути было не уснуть, знобило. Петруха пила водку и молилась, чтобы поезд ехал быстрее. «Хорошо, мать встретила, даже со мной до барыги доехала, следила, чтобы я по пути не загнулась. А я думала – оценит ли мой дурак, что я на такой дозе выбралась к нему…» – часто вспоминала она.
Петруха подчеркивала жертвенность своей любви: «Хапнут его – мы на все суды ходим с мамой. Детям жрать нечего, а я упрашиваю конвой, тысячу последнюю отдаю за пятнадцать минут свидания. Они полапают, посмеются, запустят к нему в конвоирку… Пальто задерешь и стоишь раком как дура, пока он там сопит сзади. Смотришь в пол захарканный, думаешь, где денег взять да сколько лет в этот раз дадут ему. А он: я люблю тебя! Романтика, блядь!»
