Мать не сразу поверила, но когда поняла, что дочка не шутит, велела вызвать «скорую» и прилетела на такси в квартиру. Испуганные девочки жались друг к другу, Петруха не разрешала им выходить из комнаты. Сама она успела ярко накраситься и прятала в тайники сумки иголку и маникюрные ножницы. Проклятия покойнику она перемежала с горькими причитаниями и жуткими воспоминаниями о предыдущем аресте, который она провела в пресс-хате. Там ее три месяца прессовали по распоряжению прокуратуры, выбивая показания по делу о грабеже.
В показаниях Петруха заявила, что Макар душил назло ей щенка дочек. Она, мол, хотела его остановить и метила в руку, но тот резко развернулся, и удар пришелся в грудь.
– Щенок дорогущий, я его покупала девчонкам, деньги тратила! Корма, витамины, ветеринары, поводок, ошейник противоблоши-ный! Что почем-то нынче, откуда такие средства! Конечно, я психанула… – возмущалась Петруха.
– Почему вы не облили Макара из чайника? – спросил следователь.
– Чайник в соседней комнате был, а нож под рукой. Я спасала свою собаку! – ответила женщина.
С ней беседовали психологи и психиатры. Кроме эмоциональной огрубленности и многолетней зависимости от опиатов, отклонений не нашли. Петрова была этому рада, жизнь на зоне прельщала ее больше, чем лечение в тюремном пнд.
Ей было очень скучно в тюрьме. Она взяла на себя обязанности хозяйки камеры, если было настроение, целыми днями мастерила открытки сокамерницам за сигареты. Если рисовала дочкам, отвлекать ее не стоило. Взяв готовый рисунок в руки, она фантазировала вслух: «Вот. Получит Мариночка открытку, в школу понесет, покажет…» Старшая девочка все-таки увидела труп соседа, поняла, что мама теперь убийца, и ее несколько месяцев лечили за городом от нервного расстройства. Петруха чувствовала себя немного виноватой из-за этого.
От тоски женщина принялась за чтение. Ей сразу очень понравилась проза Достоевского – раньше она его никогда не читала – «не до того было». Мучимая бессонницей, она листала страницы под тусклым светом ночника до глубокой ночи. Закрыв книгу, долго ворочалась и вздыхала. Днем она то ругала покойного Макара и завидовала его участи, то перебирала фотографии и сокрушалась: «Хороший же мужик был… Добрый… Щенка такого дорогущего детям купил…»
В ИВС, куда ее этапировали знакомиться с уголовным делом, Петруха переспала с каким-то ментом. «Мне не западло! – спорила она с сокамерницами. – Лучше, чем монашкой жить… Рожа у него страшная, зато хер толстый… И водки налил от души! Может, еще пять лет воздержания впереди! Приедет ко мне муж на свидание, а, девки? Вот и проверим…»
Ромке удалось освободиться по ХДО уже через несколько месяцев после ареста Петрухи. На первое свидание в тюрьму он пришел в костюме, на второе – в героине, чем неимоверно взбесил Петруху – Анфиса дала ему денег на кофе и сигареты для дочери. «По венам мои сигареты ушли, девки!»
Через месяц от матери пришло письмо. Она осторожно сообщала, что Ромка на работу так и не устроился, дочек почти не видит. Еще он связался с какой-то наркоманкой и переехал жить к ней в квартиру.
Это предательство Петруху изменило. «С девятого класса трахаемся…» – недоумевала она. В глазах ее теперь постоянно были боль и злость. Она переживала, что муж находится на ХДО, и если его задержат в наркотическом опьянении, то снова посадят. Вопрос был только во времени, и это понимали все. Всего через три месяца Ромку задержали с героином и дали ему четыре года строгого режима. Петруха радовалась, могло бы быть хуже. Она предполагала, что они освободятся примерно в одно время, и мечтала, что ей бы надо чуть пораньше мужа, чтобы привести себя в порядок после колонии.
– Зубы вставлю первым делом. В солярий схожу. Свисток намажу ярко-ярко… – мечтала вслух Петруха. – Он увидит меня и охренеет. А я ему – пошел вон! А потом прощу… Я ж тоже не святая… Ну а что такого – я его люблю, у нас дети…
Шел второй год заключения, приговор был все ближе. Нервы Петрухи были натянуты до предела. Она сдерживалась только потому, что на суде могли запросить характеристику из тюрьмы. Судья ее делом занималась вдумчиво, тем более что острых и спорных моментов было много. Петрова защищала себя убедительно и эмоционально, за словом в карман не лезла, и послушать ее было интересно. Потерпевший, брат Макара, казался на ее фоне просто занудой.
– А терпила какой страшный, девки, Макар-то красавец, оказывается, был, – рассказывала возбужденно Петруха сокамерницам, вернувшись вечером из суда в изолятор. – Карлик! Ноги до пола не достают, а туда же вякать: мол, у моего брата с убийцей была любовь, они пожениться собирались. И судья мне сразу: «Правда, что у вас с Макаром были серьезные отношения?» Я на судью смотрю как на идиотку, говорю: «Я замужняя женщина, у меня двое детей. Мужа я люблю, передачи таскаю. О каких отношениях вообще может идти речь, учитывая вышесказанное? На что он рассчитывал? Если мне не верите, спросите мою маму».
